Чтение онлайн

– В женской зоне они вольготнее выступят под открытым небом, рассуждал он, - а мы прижаты к предзоннику. Нема неба. Усядутся на столы, расшатают, затопчут не только полы, а и нары...

– Не ной!
– перебил Федор инженера.
– Нельзя жить без праздников! Нахлебались будней. Вымоем, проветрим! Не звери в норах...

Артисты на грузовике подъехали к нашей зоне, сопровождаемые конвоем. Пять женщин и более десятка мужчин. Не сразу отличил я Лайму. Она заметила меня, смутилась.

Артисты, привыкшие к разъездам, быстро натянули занавес - плотную ткань, закрывавшую сцену от зрителей. Занавес слегка колыхался - видимо, задевали его, расставляя на сцене мой столик, стулья, свое что-то.

К нам собрались жители соседнего барака, кое-кто из бесконвойных - они заняли длинные дощатые столы, толпились в проходе.

Староста просил:

– Осторожнее, мужики. Трещит и ломается.

Концерт начался с песен: "Прощай, любимый город...", "Хороши весной в саду цветочки, еще лучше девушки весной...".

Азартно хлопал Федор, даже вечно сердитый инженер кричал: "Бис!", кричал и бывший партийный работник - старичок, на следствии ожидавший расстрел, а на прииске спасавшийся в должности учетчика.

Потом была пьеса Чехова "Медведь". Лайма всем понравилась в роли вдовушки. Немедленно требовал с нее помещик тысячу двести рублей, которые задолжал ему по векселям ее покойный муж. Помещику необходимо завтра платить проценты в земельный банк. Не заплатит - опишут имение, он "вылетит в трубу вверх ногами". Артист в запальчивости ронял стулья, орал, а Лайма была скромна, тиха; заплатит она долги мужа, но приказчик ее только послезавтра съездит в банк за деньгами.

В бараке - тишина. Чем дело кончится, половина зрителей - бывшие мужики - не знали, а вторая половина - инженеры, ученые, так называемые буржуазные националисты - не все читали Чехова.

Герои поспорили, обменялись грубостями. "Не дам я вам денег!" "Нет-с, дадите!" Она его выгоняет, он не уходит. В бараке посмеялись. Инженер выругался, дневальный покачал головой.

Стреляться! Дуэль. В бараке смех. После мужа остались пистолеты, и вдовушка приносит их. Она стрелять не умеет, нужно показать ей. Он учит, как держать револьвер, целясь в противника, и любуется ею. Пропал, погиб, попал в мышеловку. Она и выгоняет его, и просит остаться. Влюбился! Завтра проценты платить, сенокос начался, а он влюбился.

Представление кончилось продолжительным поцелуем вдовушки и помещика. Я был подавлен. Значит, с Лаймой целуются? Сегодня целует ее один артист, завтра - другой. Я потерял ее навсегда.

Артисты забрали занавес, костюмы, сложенные в мешки, картонки, и уехали, пересчитанные конвоем у ворот вахты.

Федор принес наши стулья.

– Улетела птица, - сказал он, - хоть бы оглянулась. Стул расшатал помещик. Говорят, артисту полагалось три стула расшатать. На воле был известный...

Я не ответил, думая о Лайме. А Федор ворчал:

– Нары проломили в двух местах, стол чинить придется. Дряхлого вынесли на свежий воздух. А чего же вы не подошли к Лайме у вахты? Прическа новая, пышные волосы, губки подкрашены, брови подбриты. Водички ей теперь хватает...

Ко мне вдруг пришел Залман Савельевич, осмотрел аптеку, поинтересовался колымскими старичками: сколько больных, на что жалуются. Я спросил, отправят ли их внутрь страны, где более легкие условия жизни?

– Не знаю, - снова сказал он.
– Что же вы? А? Выбирал в эту зону одного из самых воспитанных, выдержанных, а что получилось?

– Гражданин начальник!
– Я стоял навытяжку.
– Как говорили философы, ничто человеческое не чуждо нам. Отдохнул, поправился и в свои цветущие годы начал думать о женщине. Даже находятся и старички, из тех, которых родственники поддерживают посылками и которые не прочь познакомиться... Природа!

– Понятно.
– Залман Савельевич улыбнулся.
– А хороша она, эта актриса из молоденьких. Видел на сцене.

– Не потаскуха. Воспитанная.

– Она будет сносно жить в Магадане или где-нибудь в поселке, а вас отправят по этапу в Певек, в Анадырь.

– Такова наша судьба.
– Я упомянул древнее латинское изречение о судьбе.

Он спросил:

– Писателя Зозулю не знали? Ровесник мой.

– Ну как же! Убит Ефим Давидович. Бомба попала в домик фронтовой редакции. Пятьдесят два ему было. При мне напросился в ополчение. Он с молодыми работал при журнале "Огонек". Я бывал в его группе. Фадеев отговаривал от ополчения - по возрасту...

– Не знаю, что с вами делать.
– Залман Савельевич склонил голову.

Днем позже, после обеда, приказали старикам немедля собираться в этап. Сейчас же? Куда? Без бани?

Помощник нарядчика пробежал по баракам:

– Постели оставить! А остальное, на ком что числится - с собой!

– А не свобода ли сактированным? Живые мертвецы. Списанных бытовиков отпускают.

– Держи карман шире, - сказал Федор.
– Зубами держатся за контрика. Перевезут куда-то.
– А мне признался: - Жаль расставаться кое с кем. На кухне - слезы, но, кажется, потомство ожидаем. Сынок бы! От Колымы она отвертится - или здесь станет на якорь, или на сельхоз вывезут. У нее домишко свой где-то около Тулы. Запомню адрес намертво.

Заключенные связывали вещи в узлы, шумели, перекликаясь друг с другом, до крайности возбужденные новостью; пытались от меня что-то услышать, но я ничего не знал о внезапном событии. Появился нарядчик, еще раз проверил наличие всех по фамилиям и по статьям.

Наконец старики ушли, Федор простился со мной, инженер пожелал удачи на Колыме.

Пусто в бараке, голые матрасы, тряпки, ненужная обувь. Меня переведут в большую зону, отправят в жуткие края. Годами не услышишь голос женщины...