Чтение онлайн

— Худые и высоченные дылды, — вспоминает он, — а морды щенячьи. Не забыл, как я приказал кашевару давать вам двойную порцию?

— Забыл, — вру я, хотя отлично все помню. Мы с Андрюшкой после месяца запасного полка и маршевой роты так исхудали, что… А после того, что мы узнали о ленинградцах в блокаду, о нашей полуголодной юности и вспоминать как-то неудобно. Но изголодались, все-таки

молодые и бурно растущие организмы. И вот прибываем на передовую, подполковник Якушин произносит речь, а мы его и не слушаем — в сотне метров дымит кухня, пьянит аромат давно забытого тушеного мяса! И я отчетливо помню лучшую команду, которую когда-либо слышал в своей жизни: «Вольно! К кухне — бегом марш!» А пополнение пришло мелкое, мы с Андрюшкой возвышались как столбы над плетнем, вот комполка нас и приметил…

— А как Аникины первую благодарность получили — напоминает генерал.

— Забыл, — вру я, чтобы в десятый раз выслушать историю, которая давно мною записана и лежит в кладовке.

— Врешь, — сердится генерал, — я тебе об этом рассказывал.

— Вру, — признаюсь я. — Просто люблю вас слушать.

— Аникины всегда были недисциплинированные, — неодобрительно, с ворчанием. — Анархисты. Из-за этого и без орденов остались. Не помню, говорил, что в первый раз я сам вас из списка вычеркнул? Своей рукой.

— А разве нас представляли? — искренно удивляюсь я.

— Два раза. Дело прошлое, назад не вернешь… Деревушка под Борисовом, одни печи торчали… — Генерал пощелкал пальцами, — название забыл… Вася Трофимов, Андрей и ты вызвались с ничейной полосы раненых вынести. Вынесли. За это вас представили к «Славам», я уже готов был подписать, и надо же! Аникиных утром под конвоем в штаб приводят! Лейтенанта в кровь избили!

— Пьяного, — уточняю я. — К девушкам из медсанбата ломился, с пистолетом.

— Не оправдываться! На офицера руку подняли! — повысил голос генерал. — Без вас бы не усмирили? Дело я, конечно, замял, но из списка вычеркнул. А в другой раз…

Так мы и беседуем, постепенно проходя боевой путь нашей «лесисто-болотистой» дивизии от Брянщины до Берлина. Вспоминаем погибших, ушедших после войны, а потом переходим к сегодняшнему дню.

— Трофимов давно не звонит, — с обидой говорит генерал.

— В командировке, — оправдываю я Васю. — Валюту из капстран выколачивает для перестройки.

— Не могу понять, — сердится генерал, — что мы, сырьевой придаток — газ продавать? Войну выиграли без валюты.

— А ленд-лиз? — напоминаю я. — А «виллис», на котором вы ездили? А «студебекеры» и свиная тушенка?

— Капля в море!

— Как теперь пишут, не такая уж и капля, — возражаю я. — Это до гласности считалось, что капля.

— Гласность… Совсем на критике помешались, на министров замахиваются, даже на армию! Товарища Сталина в покое не оставляют. Верховного! К хорошему это не приведет, Аникин, попомни мои слова: на Верховного!

Алексей Фомич садится на любимого конька, а я молчу. О гласности и, значит, о Сталине спорить с ним бесполезно, зациклился на всю жизнь. А что? Живет генерал воспоминаниями о войне, а кто привел страну к Победе? Кто сплотил железной рукой, кто гениальным озарением нашел и возвысил Жукова? Кто?.. Кто?.. Кто?.. Люблю Алексея Фомича, чистого, скромного, человечного, а смотрю на него с жалостью. Ох, как трудно вытравить из себя раба! Благодарности от Верховного, палка и знаменитая фраза Жукова, штандарты к ногам вдохновителя и организатора… Очень хочу сказать: «Дорогой мой Алексей Фомич, не он, а мы с вами войну выиграли, да еще миллионы тех, кто на полях остался, да еще женщины и дети, что у станков стояли и вместо тракторов бороны на себе таскали» — но молчу.

— Недавно был у меня генерал-полковник… — Алексей Фомич называет уважаемую фамилию. — Так представляешь, ему замечание сделали, что у него дома — портрет Верховного!

Я молчу. Отставные генералы скучают по Сталину. При нем все было просто: думать не надо, выполняй, аплодируй и восхищайся несравненной мудростью гения всемирного масштаба. А не восхищаешься — голубоглазый лейтенант сорвет погоны (с маршальских плеч срывали!), вырвет с мясом ордена — и теперь знаем, что дальше было.

— Алексей Фомич, дорогой, — не выдерживаю я, — бог с ним, он свое при жизни получил сполна. А вот Тухачевский, Блюхер…

— Оклеветали Ежов и его подручные! — твердо возражает генерал.

— А миллионы военнопленных, которых он превратил в предателей? Даже майора Гаврилова, героя Бреста! Что с ними было после войны?

— Не принимай все на веру, Аникин…

— А Андрюшка, за что его? Эх, Алексей Фомич, дорогой, зачем он вам, боевому генералу, израненному, солдатами любимому?

Генерал тяжело вздыхает, что-то в его концепции не сходится, бреши в ней незаполнимые.

— Андрея жаль… Хотел было узнать… Может, снова попробовать, а, Гриша? — По имени он назвал меня чуть ли не впервые.

Генерал устал, белая голова клонится вниз, глаза полузакрыты.

— Отдыхайте, Алексей Фомич. Вечером зайду.

— Кефир и булочку, в девятнадцать часов.

Я помогаю ему улечься на диван, укрываю пледом и тихонько ухожу.

Разбередил… Что снова попробовать? Что он имел в виду?.. И я снова спешу — в кладовку.

Помните, как я с некоторым высокомерием заявил, что никогда Аникины не были подхалимами? Только что, войдя в кладовку, я поймал себя на мошенничестве: были! И не просто рядовыми подхалимами, каких пруд пруди, а изощренными, отпетыми.

Я уже упоминал, что всю весну сорок третьего мы подлизывались к военкому. Это было не оригинально, в войну многие мальчишки подлизывались, так как нам требовалось попасть на фронт, причем срочно, желательно немедленно. Мы были не такие ослы, чтобы думать, что войну без нас не выиграют, но мысль о том, что ее выиграют без нашего непосредственного участия, повергала нас в глубочайшее уныние. Кроме того, мы, как положено, влюбились, а наши девчонки с восторгом рассказывали о фронтовиках, за которыми ухаживали в госпитале. Почти о наших ровесниках! Это было выше сил, и мы подлизывались. Каждый вечер мы разносили повестки, драили в военкомате полы и умирали от зависти, глядя на ребят, приходивших туда с вещами. Однажды нам неслыханно повезло: мы первыми узнали, что военкому Ивану Михалычу привезли домой дрова, и добились разрешения их распилить и наколоть. Иван Михалыч угостил нас чаем, рассказал об уличных боях в Сталинграде, где в октябре прошлого года потерял руку, приказал нам хорошо учиться и пореже показываться ему на глаза. Он гнал нас в дверь — мы влезали в окно. Скоро нам должно было стукнуть по шестнадцать, но все равно не хватало одного года. Наконец военком не выдержал и дал нам бесценный совет. Не так давно я в одной книге прочитал, что в подобной ситуации такие же ровесники «потеряли» документы и врачебная комиссия, которая в войну разоблачала симулянтов, по наружному виду дала им на год больше. Прочитал — и поразился: ведь это же наша история!