Чтение онлайн

каковые обязан в кратчайший срок внести в оную. Когда супруга узнала… Ну, это я загибаю, ничего она не узнала, язык у Володьки не повернулся — Птичка всю сумму выложила…

Итак, с нашим приездом в сборе оказались все: Вася, Птичка, Костя, Володька, Мишка, Елизавета Львовна, Наташа, Серега и я.

Только они, кроме Сереги, были на нашем дне рождения в 1952-м. Сегодня отсутствовал лишь Андрюшка. И я зациклился на одном: не будет мне спокойной жизни, если не узнаю — почему.

К этому времени, после взорванной покойным Лыковым бомбы, я, считайте, пришел в себя, буду стараться излагать события, руководствуясь, как советовал Монтень, не столько эмоциями, сколько логикой, ну а если где-нибудь занесет — извините великодушно.

Любит страна заместителей министров! Дача казенная, за стеклом и гвоздями бегать не надобно, белье меняют, как в гостинице, а чтоб в жару Вася не потел в помещении, под кронами здоровенных сосен резными тумбами был врыт в землю монументальный стол из дубовых досок, за каким в былинную старину пировали князья с дружинами. На столе пыхтел настоящий медный самовар с брюхом, набитым шишками, и горой возвышались покрытые вышитым полотенцем пироги.

— Никита был прав, — возвестил Костя, всовывая в пасть очередной пирог. — Ба, с луком и яйцами!

— В чем прав? — спросила Птичка.

— А в том, что наше поколение будет жить при коммунизме, — догадался Мишка. — В лице отдельных его представителей.

— Плевать мне на дачу, лучше бы плохонькая, да своя, — отозвался Вася. — Выпрут на пенсию, одна надежда, что Костя будет пускать в свой курятник.

— Это мы читали, — ухмыльнулся Мишка. — Главная привилегия высокого начальства — работать по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки.

— Хихикаешь, а так, и есть на самом деле, — сказал Вася. — Кажется, впервые на дачу в субботу вырвался, а так — в лучшем случае на полдня в воскресенье. Из прежних привилегий машина пока что осталась, а икра только в ветеранских заказах и по блату.

— Алексей Фомич считает, что чем меньше ты будешь работать, тем лучше для потомков, — поведал я. — А то всю нефть и газ разбазаришь на сторону.

— А из какой муки Наташка пироги печь будет? — огрызнулся Вася. — А колготки для Птички? Компьютеры для Бармалея?

— А Черниченко, Стреляного, Шмелева читал? — поинтересовался Мишка. — Всю Европу хлебом-маслом кормили, а теперь себя не можем.

— Американцы о бизнесе, французы о любви, англичане о теннисе, а русские о политике, — вздохнула Птичка. — Может, сменим пластинку?

— Таких, как Мишка, мы в коммунизм не возьмем, — промычал Костя, жуя пирог. — Ему бы только нажираться по потребностям.

— А меня возьмешь? — спросил Серега.

— С твоей аморалкой? — возмутилась Наташа. — До сих пор «Шипром» пахнешь.

— Осмелела ихняя сестра, — скорбно сказал Серега. — Вот возьму за воздухопровод, подержу минуту– другую…

— Это за горло? — ужаснулась Елизавета Львовна.

— Еще кто кого возьмет, — успокоила ее Наташа.

— А моя судорога в Испании, — радостно припомнил Вася. — Тот случай, когда по одной путевке отдыхает целый коллектив.

— Вася… — с упреком сказала Елизавета Львовна, — У вас чудесная жена, умная, красивая…

Я не выдержал, заржал, взвизгнул и Костя.

— Елизавета Львовна, вы уж на нас, грешных, не обижайтесь, — виновато сказал я, — но в рай Васе не попасть ни по какому блату. А я к месту могу припомнить эпизод из Плутарха, привожу по памяти. Одного римлянина, который развелся с женой, друзья упрекали: «Разве она не хороша собой и у нее не красивый стан?» — и тому подобное. Римлянин их выслушал, показал на свой башмак и изрек: «Разве этот башмак некрасив? Разве он плохо сшит? Но никто из вас не имеет ни малейшего представления о том, как ужасно он жмет мне ногу».

— От души надеюсь, что Вася относится к Гале по-иному, — сухо сказала Елизавета Львовна. — Хотя это жуткое словечко «моя судорога»…

— Разумеется, разумеется, — поспешил Вася, — все в полном порядке, Елизавета Львовна, обязуюсь поработать над лексиконом.

— Народ интересуется насчет поддачи, — пошептавшись с Серегой, вкрадчиво сказал Володька. — Раз уже суждено нарушать постановление, то лучше всего под пироги.

— Душой с народом, но до вечера воздержусь, — Вася развел руками. — Могут вызвать на ковер.

— Присоединяюсь к предыдущему оратору, — с сожалением сказал Костя и взвизгнул. — Вчера в парке

Дружбы, в полночь… Дамы могут заткнуть уши! Влюбленная парочка за неимением жилплощади пристроилась в кустах, и в самый, можно сказать, деликатный момент девчонка дико заорала. Как выяснилось при составлении протокола, какой-то мерзавец подкрался по-пластунски и содрал с ее ног импортные босоножки. — Костя снова взвизгнул. — Не поймали, только статистику протоколом испортили.

— Кошмарные нравы, — Елизавета Львовна поежилась. — А вы, Костя, еще веселитесь.

— Это он сейчас, — вступился я за друга. — А тогда, поверьте, Елизавета Львовна, у Кости слезы градом, он, как и все работники органов, человек сентиментальный и жалостливый.

— Именно градом! — подхватил Костя, взвизгивая. — До сих пор не могу успокоиться.

— Гриша, помнишь, как ты подарил мне туфли-лодочки? — ударилась в лирику Птичка. — На двадцатилетие, первые в жизни…

— А чей, между прочим, день рождения? — не унимался Володька. — Может, Васин или Костин? Пусть основной вопрос философии, пить или не пить, решает именинник.

— Волюнтаризм, — определил я, — решает, как сказано в документах, народ. А что такое испокон веков у нас в России народ? Это наивысшие по номенклатуре товарищи, в данном случае замминистра тов. Трофимов. А раз он демократическим путем решил, что вечером, значит, быть по сему.

— Демагог ты, Квазиморда, и подхалим, — упрекнул Серега.

— Типичный подхалим, — подхватил Володька. — Причем отпетый.

— От подхалима слышу! — огрызнулся я. — Кто товарищу лично Брежневу в любви объяснялся? Ты, Бармалеюшка, ты.