Чтение онлайн

Действие происходит в будущем, возможно, недалеком. Реакцией на всевозрастающее антропогенное воздействие явилась Помойка – "некий организм, возникший путем цепной самосборки в результате накопления промышленных отходов до критической массы". Подробного описания в рассказе нет. Достаточно понимания того, что Помойка – оборотная сторона нашей цивилизации и отрицание ее. Десятки лет войны.

"Страна агонизировала. Солдаты на фронте тысячами захлебывались в вонючей пене и разлагались заживо, тронутые обезьяньей чумой. Шайки дезертиров наводили ужас на города".

Вновь обращает на себя внимание нетрадиционная традиционность А.Столярова. Эсхатологическая тема экологической катастрофы многократно рассматривалась зарубежной и советской литературой. Образом наступающей Помойки автор подчеркнуто не вносит ничего нового. Другой фантастический прием, используемый в рассказе, восходит и вовсе к Г.Уэллсу. (Конкретная модификация принадлежит Ст.Лему.)

Не рассказ ужасов, не рассказ приключений, тем более – не фантастика научных идей. Скорее – хроноклазм, порожденный Оракулом, еще одно Зеркало.

На этот раз оно отражает людей.

Микеланджело, Босх, Жанна д'Арк, Пракситель, Гете, Бонапарт… – "элита", вся история человечества, "кучка высоколобых интеллигентов, отвергнутых собственным народом, – мизер в масштабе государства". Неподчинившиеся, находящиеся в оппозиции, как следствие, изгнанные, выброшенные на Помойку или же просто убитые милосердным средневековым обществом. "К ним жестоко быть милосердными".

"Тотальная оккупация истории обернулась банальной оккупацией Полигона. (…) Значит, теперь у нас Австриец. Другого и нельзя было ожидать".

Нельзя. Напомню лишь, что Австриец по имени Адольф – не только дублер Гитлера, но и сотрудник Полигона, надо думать, ученый.

Вопрос был поставлен.

И ответ был дан.

"…и танки встали, пробуксовывая гусеницами, временно ослепленные и беспомощные. Фронт был обнажен полностью. И все сенсоры стянулись к нему, потому что им нечем было сражаться, и он послал их обратно на вершины холмов, чтобы их видели в бинокли и стереотрубы. Это была верная смерть. И они вернулись туда – Декарт, и Лейбниц, и Гете, и Ломоносов, и Шекспир, и Доницетти. Должно было пройти время, пока Хаммерштейн поймет, что за ними нет никаких реальных сил. И Хаммерштейн понял.

…– Ты готов был погубить весь мир ради любви, а теперь ты намерен погубить любовь ради чужого мира.

– Мир погубил не я, – ответил Милн…

И когда пехотные колонны, извергая по сторонам жидкий огонь, втянулись в ложбины и начали обтекать холм, на котором он стоял, то глубоко в тылу, на границе болот, уже выросли горячие плазменные стены высотой с десятиэтажный дом и неудержимо покатились вперед. Они были грязно-зеленые, черные у подошвы, и кипящие радужные струи пробегали по ним".

Мы опять вернулись в исходную точку лабиринта. Средневековый по антуражу мир "Изгнания беса" сменился зазеркальем Оракула, средневековым по господствующему мышлению. Помойка пожрет эти миры, очистит их, может быть, умрет без пищи. Милн с Жанной вправе мечтать об этом. Но "миллиарды свежих трав" взойдут уже не для них. "Слабое мелкое солнце Аустерлица" опоздало.

Они, оставшиеся на вершинах холмов, сгоревшие, захлебнувшиеся – сделали свой выбор. Встав в оппозицию к организованной силе, они противопоставили себя средневековой логике мышления. Но противостояние осталось вооруженным и уже не могло быть иным. "Страна агонизировала".

"Некто Бонапарт" нельзя воспринимать как рассказ о победе, о выходе, о спасении. Он обречен остаться ВСЕГО ЛИШЬ гимном свободомыслию, памятником тем, кто захотел сам выбирать себе судьбу.

Средневековые миры, через которые мы прошли, следуя за А.Столяровым, – не красивые декорации, даже не "варианты, которые могли бы реализовать себя". Это проекции. Это наша реальность, увиденная под необычными углами из чужих измерений.

ОДИН шаг К АБСОЛЮТНОМУ знанию.

Маленькая дополнительная возможность увидеть структуру мира.

Что она нам даст?

"Даже самые светлые в мире умы

Не смогли разогнать окружающей тьмы…"

С Анатолем "Телефона для глухих" следует поспорить. Особенно сейчас, исходя из принципа "оппозиции к сильному". Стало слишком модным ругать науку, вкупе с техникой и технологией, требовать борьбы с прогрессом – почему-то экологические движения все больше выступают под патриархальными знаменами. Защитники среды приобрели реальное политическое влияние – они уже партнеры, они хотят (и, возможно, по праву) быть ведущими партнерами. Вспомним, что "истина – вечный беглец из лагеря победителей".

А теперь постараемся понять, в рамках какого мышления происходит дискуссия.

Нам предлагают противопоставление: бесчеловечная наука – божественная (с некоторых пор) Церковь. Но в рамках нашего видения этот тысячелетний конфликт смахивает на бой с тенью.

Нам предлагают жить и действовать в рамках "вечного", "железного" антагонизма "цивилизация – "природа". Но ведь и этот спор, если не беспредметен, так бесперспективен. Опять Средневековье с его вечной вневременностью и постоянством борьбы тьмы и света, Сатаны и Бога.

Так мы и останемся – ВЕРУЮЩИМИ – в науке, и в отрицании ее, остаемся фанатиками, преобразуя природу и препятствуя этому преобразованию. Лабиринт, по которому мы блуждали, анализируя фантастику А.Столярова, непрерывно порождается реальностью перестройки в нашей стране и второй НТР в странах Запада. Темп перемен нарастает и мы идем в зазеркальный туман, идем все в той же опереточной экипировке и безо всякой уверенности, что в случае чего удастся "вернуть ход назад".

Дилеммы, рассмотренные А.Столяровым, не нашли решения. Значит, их следовало решать в рамках другой парадигмы. Под сомнение должны быть поставлены глубинные, априорные принципы организации духовной жизни общества. Сначала духовной!