Стена
Шрифт:
Лодка притерлась к черному утесу, волна со скрежетом потащила ее вверх, рассыпалась множеством светящихся капель и откатилась. Мальчик дрожал как в лихорадке.
— Я приплыву за вами со следующим приливом, а вы мне сейчас можете заплатить?
— Конечно. — Элиот вытащил бумажник. — Но, может быть, ты подвезешь меня поближе?
— Нет, — мальчишку трясло. — Не могу, нет!
— Где же гавань?
Элиот рассматривал вспененный залив, рифы и отлогий песчаный берег — ни причала, ни бухты. На берегу — скалы, кое-где — кипарисы.
— Давай так, — Кил повернулся к мальчику, — подтащим лодку к берегу, и ты подождешь. Я быстро, только найду хозяев…
— Нет! — в панике закричал мальчишка. — Если вы подтащите лодку, я…
Он приподнялся, отпихиваясь веслом от скалы, и в это время набежала огромная волна, лодка взлетела и ухнула вниз, в темное ущелье между валами. Мальчик отчаянно взмахнул руками, потерял равновесие и вывалился за борт. Новая волна подхватила его, стукнула головой о скользкую скалу и откатилась — мальчика нигде не было.
Кил сейчас же бросился за ним, нырнул, ударился грудью о скалу, ухватил за рубашку — она порвалась, но он уже держал мальчишку за волосы, тащил его к берегу.
Выбравшись на песок, он посадил мальчишку у скалы; тот открыл глаза и бессмысленно уставился на Элиота.
— Все в порядке, — сказал Кил, — сиди. Я попробую поймать лодку.
Он подошел к линии прибоя, снял башмаки и поплыл туда, где у скалы, взлетая и пропадая в расхлеставшейся пене, плясала их маленькая, хрупкая скорлупка. Элиот поймал ее и потащил к берегу, плывя на спине и глядя в море на подымавшееся солнце.
Привязав лодку и надев башмаки, он оглянулся — мальчишка стоял, привалившись к скале, застыв, чуть повернув голову, глядя через плечо в глубь острова, — поза напряженного, тревожного ожидания.
— Полегчало? — весело спросил Элиот. Ему казалось, что их маленькое приключение оправдывает вторжение на чужую территорию, очевидно тщательно оберегаемую хозяином.
Мальчик не шевельнулся. Он напряженно всматривался, чуть повернув голову туда, где сгущались теперь тени от деревьев, и дальше — туда, где возвышалась стена, древняя, темная, массивная, неприступная.
Кил дотронулся до его голого плеча — и тотчас с ужасом отдернул руку. В замешательстве он глянул вниз, на песок. Вот место, где мальчик сидел, вот следы осторожных шагов — сюда, где он стоит сейчас, оглянувшись через плечо, губы полуоткрыты, и легкое, чуть заметное изумление застыло в глазах.
А это? Легкая цепочка следов: от деревьев к скале и обратно в тень. Узкие, едва заметные отпечатки ног, будто босая женщина, едва касаясь земли, приблизилась незаметно к скале и ушла. И сейчас, глядя на эти следы, Кил понял то, что должен был угадать с первого раза тогда, заглядывая в узкую щель, удивляясь поразительной живости скульптуры, естественности поз женщины и ребенка.
Он знал все древние предания греков. И воспоминание об одном из самых ужасных вдруг обожгло его: конечно, Горгоны!
Сестры: Медуза, Евриала и Стено. Со змеями вместо волос на голове, такие страшные, что, глянув на них, человек немедленно обращался в камень.
Теперь он знал, кто построил стену, почему она уходила в море, монолитная, высокая, без ворот и дверей, кого и от кого она защищала.
Нет, не английская семья Гордонов — куда более древняя семья: Горгоны. Медуза была убита Персеем, но Стено и Евриала — они ведь бессмертны!
Бессмертны. Господи, невозможно! Миф. И все же…
Несмотря на ужас, почти автоматически отмечал он удивительное совершенство статуи. Чуть повернутая голова, зрачки расширены, глаза начинают наполняться удивлением: едва заметное изумление, проблеск… и локоны на лбу, как рожки у Пана. Блистающие, не успевшие высохнуть капли, и рваная рубаха на каменных плечах.
Пан из самоцвета. Но Пан с трещинкой. Тонкая, она сбегает от переносья ко рту, губа рассечена, проблескивают зубы. Этакий белозубый растрескавшийся шедевр.
Элиот услышал легкий шелест. Шорох одежды… удивительный аромат… Он знал, что нельзя оборачиваться, нельзя! — медленно обернулся и посмотрел…