Стена
Шрифт:
– Они, ваше благородiе, съ-подъ Козельска, калуцкiе… Поютъ еще — ай, Калуга, ой, Калуга… шандырь-радуга моя!
– Пойде-омъ… - уговаривалъ кандидатъ.
– Съ кацапами валандаешься, а потомъ драться будешь…
Блондинка дернула Тавруева за рукавъ и расплескала чашку. Онъ плеснулъ ей остатки въ лицо и схватилъ за руку.
– Ей наливай!.. Нтъ, врешь… Наливай!
Она вырывалась, выламывая руку, трещалъ голубой корсажъ, разсыпались волосы, но онъ крпко держалъ ее и требовалъ, чтобы пила.
Она нагнулась и укусила палецъ.
– А, стерва…
Сободной рукой, вмст съ чашкой, онъ ударилъ ее по лицу. Она вскрикнула и припала къ земл.
– Женщину!
– взвизгнулъ землемръ.
– Пойде-омъ… - тянулъ кандидатъ.
– Жен-щи-на!..
– черезъ зубы сказалъ Тавруевъ.
Громыхнуло за садомъ.
– Наденька… ничего, пустяки… - уговаривалъ землемръ.
– Онъ извинится…
– Еще реветъ… фуфлыга!..
Артель притихла. Слабо проступали за краемъ освщеннаго круга красныя лица извозчиковъ и лошадиная голова за ними. Тревожнымъ, непонимиающимъ взглядомъ уставился на плачущую Трофимъ, а Михайла, еще больше освшiй, все такъ же неподвижно смотрлъ въ голую грудь Тавруева.
– Ругаться тоже… не годится… - хриплъ солдатъ.
– Они съ людями желаютъ…
– Молчать!
– крикнулъ Тавруевъ.
– Дармоды!..
Его повелъ кандидатъ. А землемръ отвелъ Надю къ сараямъ, усадилъ на траву и принялся успокаивать.
– Это пустяки… Надечка… маленькая моя… Я васъ очень люблю… кром шутокъ… Не какъ-нибудь, а… Теб только семнадцать лтъ… все впереди… малюлечка!
Она молчала.
– Ну, пройдемся по саду… Слышишь, какъ соловьи… Тепленькая моя…
Онъ гладилъ ее по голой ше, прижимался стриженой головой, слыша острый запахъ духовъ, перебиралъ пальцами и уговаривалъ.
Она оттолкнула его и поднялась.
– Утшитель какой!
И побжала къ дому, путаясь въ узкой юбк. Землемръ подмигнулъ себ и пошелъ за ней.
Изъ темноты выступили въ кругъ костра три блыя фигуры.
Были он въ кафтанахъ-безрукавкахъ, нараспашку, въ красныхъ платкахъ и въ блыхъ, вышитыхъ по плечамъ, рубахахъ. Он стояли въ пламени отъ костра, плечо къ плечу, исподлобья высматривая свжими юными лицами, въ лапоткахъ и онучахъ, перевитыхъ голубой кромкой.
– Звали насъ туточка… барынямъ, что ль, псни грать…
– А-а… красеньки яички! Ваше благородiе, двки!
Пистонъ пытался подняться и бурчалъ что-то. Солдатъ побжалъ къ дому.
– Уклеечки мои… По три цлковыхъ… всмъ… неизбжно…
Двки поталкивали другъ дружку и посмивались. Извозчики поцыкивали:
– Хы-ы… псни играть… Чисто на праздникъ разрядились…
Трофимъ уставился на двокъ и отмахивался.
– Пшли! Чук… Чук-чук!.. Шш…
Двки похлопывали глазами и переминались. Были он рослыя и блозубыя, съ круглыми глазастыми лицами, вырощенныя подъ солнцемъ, какъ молодыя рпки.
– А мы, былъ, ужъ и спать ладились… - сказала одна побойчй.
– Здсь веселй уснешь… - подмигнулъ лихачъ и заломилъ шапочку.
– А хошь, подъ верхъ сходимъ, хы-ы…
– Возьми-ка-съ! И дома уснемъ…
Опять громыхнуло, но теперь долгимъ раскатомъ. Подняли кой-кто головы - темно.
– На неб серчаетъ… - сказалъ лихачъ и свистнулъ на лошадей.
Уже и Мокей завалился головой за свтлый край, и кривобровый Цыганъ приладился ногами къ огню; только Трофимъ обиралъ вкругъ себя и отмахивался, да совсмъ разсолодвшiй Михайла тяжело дышалъ и таращилъ глаза въ огонь, опершись на кулаки.
– Чтой-то какъ пьяные вс… - перешепнулась бойкая двка.
– У огонька, ваше благородiе!
– кричалъ въ темнот солдатовъ голосъ.
– Самыя-то разъядерная!
– Эй, двки… сюда!
– звалъ голосъ Тавруева.
– Ступай къ барынямъ на счастье, кличутъ… - сказалъ лихачъ.
Пришелъ солдатъ.
– Деньги-то напередъ требуй… Матре-на!
Хлопнулъ подъ спину крайнюю и подтолкнулъ въ темноту.
– Да не видать ничего… итить-то незнамо куда…
Двки топтадись на краю свтлаго круга, глядли въ черноту.
– Тамъ увидишь… иди, не бось…
– А мы бо-имся!
– задорно отвтилъ бойкiй голосокъ.
– Матушки свты, да ничевосеньки-то не ви-и-дно…
Изъ темноты вытянулась блая рука и потащила за кафтанъ крайнюю.
Визгнуло въ темнот.
– Иди, ничего…
Вспыхнула спичка и погасла. Что-то говорилъ мужской голосъ, какъ ворковалъ. Уже далеко на крыльц, вспыхнула спичка, освтила красныя головы, блыя плечи Тавруева и отворяющуюся дверь. Погасла.
Всми четырьмя ногами ударилъ коренникъ, - только подковы сверкнули по краю свтлаго круга, - и затопоталъ въ темнот.
– Тпррр, чортъ! Чего лошадей бьешь?!
– ругались извозчики на солдата.
– Васька, Васька!
…Фррр… - отвтило изъ темноты успокаивающимъ фырканьемъ.
У огня загомозились. Михайла толкнулъ солдата - зачмъ по ногамъ ходитъ. Солдатъ напиралъ на Михайлу - чего пихается. Извозчики задирали.
– Я те такъ толкону, не унесешь!
– Уйди!
– вытягивалъ изъ себя Михайла.
– Лутче уйди…
– Солдатъ, не давай! Пощупай ему кашу-то!
Солдатъ напиралъ, давя угольки и расшвыривая опорками остатки костра. Михайла крякнулъ, нагнулъ голову и тяжело поднялся точно съ трудомъ отодралъ себя отъ земли.
– Иди. И-ди на чисто мсто!..
Онъ провелъ себя тяжелыми лапами по лицу, точно сбрасывалъ заслоняющую все стку, и лниво засучилъ рукава. Извозчики совсмъ заломили свои козыри и задорили.
– Ставься, елова харя!
– насовывался солдатъ, поплевывая въ сухiе кулаки.
– Я те покажу Калугу!..
– Чук!
– издалъ короткiй сторожкiй звукъ проснувшiся Трофимъ.
– Убьетъ! Ми-ша… человка убьешь…
– Не пущай его, убьетъ!
– кричали изъ артели еще не упившiеся.
– Пущай хватаются!
– задорили извозчики.
– Бей, солдатъ!