Чтение онлайн

Однако я точно знал, ибо в своё время читал, что изучение и сравнение текстов богослужебных книг предреформенных, иосифовской печати, и послереформенных не оставляет сомнений в ложности утверждения о недоброкачественности предреформенных богослужебных книг — описок в этих книгах, пожалуй, меньше, чем опечаток в современных нам книгах. Более того, сравнение текстов позволяет сделать как раз противоположные выводы: послереформенные тексты значительно уступают по доброкачественности предреформенным, поскольку в результате так называемой правки в текстах появилось огромное количество погрешностей разного рода и даже ошибок[1].

Книги правил Арсений Грек, который ранее был воспитанником иезуитов и который своею лукавой волей повставлял столько лукавого, что и в поздние времена конца двадцатого и начала двадцать первого веков сами священники мне говорили, что не понимают, кому молятся, ибо читали в книгах они следующее: «…ниже да снидет с крещающимся, молимся тебе, дух лукавый»… Там же: слова «Запрещает ти, диаволе, Господь наш Исус Христос пришедыи в мир и вселивыися в человецех» (старый текст) были заменены на «Запрещает тебе Господь, диаволе, пришедыи в мир и вселивыися в человецех».

Арсения Грека я специально привлёк в «свой кружок ревнителей веры», потому что он знал, что и где правил. И старцы за ним смотрели особо строго, но в открытую зла на него не держали.

Этот Арсений был хитрой бестией. Приехав со свитой Иерусалимского патриарха Паисия он остался в Москве по приглашению царя Алексея Михайловича и после его отъезда, «яко многим языком искусный», и даже занялся учительством. Однако вскоре его педагогическая деятельность неожиданно прервалась. Паисий письмом сообщил царю об вновь открывшихся обстоятельствах жизни Арсения. Того пытали и Арсений сознался, что менял христианскую веру неоднократно, и вообще, учился в школе иезуитов.

В результате следствия Арсений был сослан на Соловки. Однако приехавший на Соловки Никон возлюбил Арсения за грамотность и «пригрел на груди змею». Когда Никон потерял власть и более уже не смог с прежней щедростью оказывать Арсению свои милости, тот предал его и, не задумываясь, перешел на сторону врагов бывшего патриарха. То есть, ко мне… Кхе-кхе…

В народе об Арсении Греке сложилось однозначное мнение: «волхв, еретик, звездочетец, исполнен скверны и смрада езувитских ересей».

Сложно было убедить того же Неронова, писавшего царю из заточения об Ареснии Греке следующее: «Отнюдь не дерзати святых книг таковым переводити, ниже вручити, яко же оный лукавый чернец Арсений грек, о нем же патриарх иеросалимский Паисий писал к тебе из Путивля; а ныне он, Арсений, взят к Москве и живет у патриарха Никона в келии, да и его свидетеля врага поставляет, а древних великих мужей и святых чудотворцев свидетельств отметает. Ох! увы! благочестивый царю! стани добр, вонми плачу и молению твоих государевых богомольцев, — иностранных иноков, ересей вводителей, в совет не принимай».

Но, ничего… Старцы по моему научению вразумили Неронова и тот проникся необходимостью временного сотрудничества с Арсением Греком.

— И что хотят? — скривился Симеон Полоцкий — недавно назначенный наставником всех детей Алексея Михайловича, а потому постоянно обретавшийся вместе с царской семьёй.

В шестьдесят четвёртом году царь Алексей Михайлович поручил ему обучать молодых подьячих Приказа тайных дел, назначив местом обучения Спасский монастырь за Иконным рядом. Активно участвовал в подготовке, а затем и проведении Московского собора по низложению патриарха Никона и был переводчиком при иезуите Паисии Лигариде. То есть его правой рукой. А это говорит о многом.

Да и те произведения, что он написал, например — «Жезл правления на правительство мысленного стада…», были изобилованны латинизмами и католическими ересями. При живом Алексее Михайловиче сей «умник» много чего написал, даже книжки для обучения грамоте царских детей, но уж при мне-то далее написанного им «Жезла» этому Симеону не продвинутся. Костьми лягу. «Жезл» кстати мы «проанализируем» и выдадим резолюцию о вредности, как произведения, так и автора. Да-а-а…

— Ясно чего, — буркнул Пушкин. — Челобитную принесли. С наследником говорить хотят.

— С каким наследником? — спросил Алексей, бросив на меня подозрительный взгляд.

— Ну… Э-э-э… Как, с каким? С тобой Алексей Алексеевич.

— Точно со мной? Так и сказали?

— Так и сказали, — кивнул головой Пушкин. — С «Алексеем Алексеевичем, сыном царя Алексея Михайловича, усопшим намедни», сказали они, говорить хотят.

— Надо поговорить, — решил сказать я, чтобы царевич не произнёс слово «нет», от которого потом было бы сложно отказаться.

— Надо? — удивился Алексей. — Зачем?

— Не важно, что они расстриги, раскольники, а некоторые из них преданны анафеме. Они пришли к тебе, как к наследнику, значит, они готовы принять тебя. Твоего отца некоторые из них прокляли, как и тех священников, что подписали главы собора, а ты ещё не провинился перед ними. Ты ещё даже не принял престол. Вот когда встанешь на престол, тогда они и тебя проклянут.

— Почему? — спросил и раскрыл рот царевич.

— Потому, что так в уставе «стоглавого Собора» записано, «кто крестится тремя перстами, тот проклят станет и тому анафема».

— Какая ересь! — буркнул Симеон Полоцкий и, глядя мне в глаза, нарочито показушно осенил себя троеперстно.

— Гордыня сие, — сказал я, глядя в глаза наставнику царских детей. — Не опасаетесь гиены огненной, отче?

— Бог разберётся.

— «Caedite eos. Novit enim Dominus qui sunt eius»? — процитировал я аббата Арно Амальрика, руководившего штурмом города Безье, где пытались укрыться катары-альбигойцы[2], 22 июля 1209 года.

— Вы знаете латынь? — удивился царский наставник. — Может быть, вы знаете, кто это сказал и когда?

— Знаю, — кивнул я головой, но продолжать не стал, а перевёл взгляд на царевича. — Это твой шанс, Алексей. Если они тебя признают, то и все признают. Уж ты мне поверь.

— Нельзя их принимать! — повысил голос Симеон. — Они — раскольники!

— Не тебе решать! — повысил голос на наставника царевич.

Наверное, впервые в жизни вообще повысил голос на взрослого. Царь Алексей Михайлович держал детей в строгости и прививал к старшим уважение. От пухлого и кроткого на вид царевича такого уверенного «Не тебе решать!», что удивился даже я, уже слышавший Алексея, говорившего на «повышенных тонах». Удивилась и окружавшая его свита. На лицах дворян, как в калейдоскопе, проявились разные чувства, но одно мелькнуло у всех — «озабоченность».