Чтение онлайн

«Хитрости нашей страшатся, сами ли затевают измену?» — подумал Разин.

— Тезка! — негромко позвал он Наумова. — А что там на дворе, как наши казаки?

— Пьют, батька! — беспечно ответил Наумов. — Не наши и наши — все пьют. Фрол Тимофеич им выкатил бочку горилки, какую с собою привез из Качалинска-городка. Веселятся!..

— Поди-ка уйми, чтобы не пили больше, — строго сказал Степан.

Наумов поднялся со скамьи, шатаясь, добрел до двери и тяжело осел на сундук. Разин хотел окликнуть его, но в этот миг отворилась дверь и в землянку вошел белей снега Прокоп.

Степан с тревогой взглянул на него, даже чуть привскочил, но казак успокоил его глазами. Он подошел к Степану и, встав за его спиной, прошептал на ухо:

— Не могу я так, батька. Сердце мое изболелось тебя тут покинуть средь них. Гляди, у них рожи какие… Я возле буду стоять.

— Сбесился ты, порченый! А кто в караульной остался?

— Там Никита. Он скличет меня, коли что.

— Давно уж ушли Черевик с Дроном? — тихо спросил Степан.

— Час, должно быть, уж минул, — так же тихо сказал Прокоп.

Разин взглянул на Наумова, который так и сидел на сундуке у дверей, тяжело опустив голову.

«Не в час нализался, скотина тезка! — подумал Степан. — Упреждал его не напиться!»

— Ваня! — снова позвал он конюшенного. — Иди-ка Каурку там посмотри. Да скажи, чтоб отстали казаки пить. Будет уж им веселья. Тверезыми были бы…

Конюшенный поднялся от стола и, трезво пройдя по избе, вышел во двор.

Степан тряхнул головой, отгоняя хмель. Про себя подумал: «Как поскачем, пройдет на ветру!» Он огляделся вдруг потрезвевшим глазом, прислушался трезвым ухом.

Фролка трепал струны. Отсвет свечи тонул в полированном черном дереве гусель.

Сквозь песни, присвист и плеск ладоней Степану послышались за дверями тревожные звуки, но песня их заглушала.

отчаянно громко выкрикивал хор голосов, без веселья, без смысла, уже без пляски, как бы только лишь для того, чтобы наполнить землянку гвалтом. Черкасские кармазинные кафтаны сбились все в одну нестройную кучку. Степан увидел, как Корнила что-то шепнул одному из своих на ухо…

Дверь со двора распахнулась. Без шапки, встрепанный Никита Петух ворвался в землянку.

— Атаманы! Измена! — крикнул с порога Никита. — Батька! Черкасские лезут!..

Петруха Ходнев в наступившей вдруг тишине выстрелил из пистоля в упор, в лоб Никиты.

Разин вскочил и рванулся из-за стола, но тут грохот страшного взрыва потряс землянку. С потолка посыпалась пыль, распахнулось окошко, и три-четыре свечи разом погасли… В тот же миг кожаная петля захлестнула Степана через голову сзади за шею.

Задыхаясь, Степан сунул руку за пояс, схватил пистолет, направив его к себе за плечо… Пистоль лишь беспомощно щелкнул… Но вокруг бушевали уже крики, удары, лязг сабель…

Степан чувствовал, что на его плечах сидят трое, а может быть, четверо… Он ухватил уздечку, сжимавшую его горло, силясь ее растянуть руками, по несколько человек валили его на пол. В борьбе Разин видел, как, очнувшись от хмеля и не найдя при себе оружия, Лазарь Тимофеев бросился на Петруху Ходнева с ножом. В тот же миг какой-то черкасский казак взмахнул саблей, и рука Лазаря, брызнув кровью, шлепнулась перед Степаном на стол.

Грянул еще выстрел. Петля вдруг ослабела на шее, и Степан увидал над собой на столе Федьку Каторжного с дымящимся пистолем в одной руке, с саблей в другой… Степан с силой отбросил двоих противников прочь, однако кто-то еще и еще навалился, и уздечка на шее снова стянулась крепче, ломая хрящи горла…

«Конец… удавили…» — подумал, слабея, Разин…

Степан очнулся опутанный двойной рыбацкой сетью. Горло ему отпустили, но двое казаков сидели у него на ногах и груди. С улицы слышалась пальба. Разноголосый вой покрывал отдельные выкрики.

Юрка Писаренок и другие черкасские жадно хватали со стола дорогую посуду — блюда, кубки и все кое-как со звоном и дребезгом кидали в сундуки. Какой-то казак срывал со стены оружие, изукрашенное золотом и камнями. Сам Корнила топорком на столе разбивал замок у заветного разинского ларца с узорочьем… Иные топорами рубили крышки сундуков, вытаскивали Аленино добро, раскидывали его между убитыми казаками, второпях топтали в крови сапогами шелк и атлас.

— Выноси, выноси живей! В сани, в сани тащи! — покрикивал Корнила на казаков. — Опосле там все разберем!..

На полу лежал недвижимый Фролка, возле растоптанных гусель, рядом с ним — Лазарь с разрубленною головой, Сеня Лапотник, конюшенный Ваня… Тут же корчился в муках Прокоп. Он сучил ногами и громко стонал…

«Не слушал я рыбака, а чуял он их измену», — подумал Степан с горькой досадой на себя.

— Живей, живей выноси добро-то! — крикнул Корнила. — За чем вы там гонитесь? Брось, пусть горит! Тут вам серебра да золота будет! — Корнила вырвал со злостью какой-то кафтан из рук казака и швырнул его в угол. — Сундуки подымай, тащи, черти!

Казаки подняли тяжелый сундук. Один из них, вынося, споткнулся о ноги Лазаря, чуть не упал.

Степан встретился взглядом с Прокопом, хотел подбодрить его, но рыбак опередил его мысль:

— Сдыхаю, Степан, а все же тебя я сгубил… петлю на шею накинул…

У Разина почернело в глазах от этих слов. Неужто он не ослышался?!

— Двум хозяевам разом служил ты, Прокоп. Как знать, кому пуще! — ответил Корнила. — И без твоей бы петли никуда вот не делся!..

«Ай, дурак я, дурак! Ай, дурак я, дурак! — про себя вскричал Разин. — Так вот он зачем из Астрахани приехал!»