Чтение онлайн

С ближних стругов сотни глаз следили за ними.

— Кто же мертвого весит?! То чучело, братцы!

— Чучело Стеньки!

— Болвана в золотный кафтан обрядили! — послышались голоса стрельцов.

Люди смотрели теперь с любопытством на эту игру.

Огромная голова разряженной куклы безвольно моталась, не попадая в петлю…

Князь Семен между тем, не слыша за музыкой возгласов на стругах и не видя того, что творится, прошел на нос струга и укрепил на нем знамя.

В тот же миг снова ударили пушки со всех стругов. Снова откликнулись пушки с «Орла», и палачи, наконец управившись с петлей, стали тянуть на мачту свою жертву.

И вдруг казавшееся до тех пор безжизненным тело, подтянутое на самый верх мачты, задергалось, трепеща всеми членами…

Звуки музыки оборвались. Люди ахнули. Князь Семен только тут оглянулся назад и отшатнулся от того, что увидел. Это была казнь юноши, до полусмерти замученного пытками, юноши с огромной, распухшей, вздутой, как тыква, искалеченной головой, со срезанными ушами и носом и будто нарочно приклеенными торчащими кошачьими усиками…

Последнее содрагание пробежало по телу несчастного, вызывая жалость в сердцах всех, кто мог его видеть.

— Изверги! Дьяволы! — крикнул, не выдержав, кто-то из ратных людей на одном из ближних насадов.

— Вам самим так качаться! — воскликнул второй. Офицеры забегали по палубам этих стругов. Размахивая плетьми и тростями, они разыскивали виновных. Но роптал уже весь караван. Гул стоял над стругами, как в ульях. Многие ратные люди сдернули шапки с голов, не тая от начальных жалости и сочувствия.

Молились и громко роптали также в толпе горожан, скопившейся у городской стены.

— Эк сердечного истерзали! Вот мук-то принял за нас!

— Молодой! Чай, матке-то с батькою безутешно будет!

— А может, жене!

— Батька к нам его послал! — уверенно выкликнул кто-то.

— Самого атамана сынок! Бедня-ага! Да как же ответ-то дадим за него!..

— Не нам отвечать — воеводам!..

— Эй, брат-цы-ы-ы-и! Гляди, как зверье человеков мучи-ит! — послышался крик над Волгой.

— Кто кришаль? Кто кришаль?! — заметался немец начальник по палубе.

— Вон тот на мачте и сам кричит пуще всех!..

Князь Семен сбежал со струга на берег. Тревожный и взбудораженный, подскочил к воеводе.

— Пошто ты, боярин, повесил его на корабль? — спросил он, едва сдерживая негодование и ненависть.

Ратный человек, проведший всю жизнь в среде ратных людей, он знал отвращение воинов к казни и понимал, что зрелище казни бесчеловечно замученного пытками разинца лишь обращает сердца народа против бояр.

Но Прозоровский словно не слышал Львова. Сидя в седле, он подъехал ближе к берегу и поднял руку.

— Стрельцы! Люди ратные! — крикнул он. — Воровской подсыльщик народ призывал присягу и верность нарушить. И указал я его на мачте повесить ворам в острастку, чтобы видел вор Стенька, что вы государю любительны и присяге верны…

Стрельцы молчали.

— А вора того на мачте держать и в бою с ворами. С мачты его не снимать. Таков мой указ.

— Ты боярин! Тебе-то с горы видней! — дерзко крикнули с одного из насадов.

— С богом, ратные люди! Победы и одоления вам над врагами державы и государя! — сказал Прозоровский.

И все промолчали.

— Вздынай якоря-а-а! — закричал голова, чтобы не было так заметно молчание стрельцов в ответ воеводе. — Весла в во-оду-у!..

Князь Семен только махнул рукой и по сходням взбежал на струг.

Еще раз прощально ударили пушки. Эхом откликнулся с рейда «Орел». Весла насадов взметнулись и разом ушли в воду.

Караван боевых судов вышел в волжский поход с развернутым знаменем, с иконою впереди и с трупом казненного юноши на мачте переднего струга. На истерзанное тело, одетое в золотистого шелка рубаху, был накинут голубой парчовый зипун нараспашку, и на кончики вспухших, сожженных углями ног, в злобную насмешку над мертвым, палачи напялили зеленые сафьяновые сапожки. При последних судорогах несчастного один сапог сорвался и упал возле мачты. Он так и остался лежать ярким зеленым пятном под утренним солнцем. Ветер трепал голубые полы разинского зипуна, знакомого астраханцам.

Царицынские жители сами сумели взять башню, в которой заперся воевода с ближними.

Воеводу, приказных и московских стрельцов, захваченных в башне, привели на расправу к Разину.

— Мне на что воевода, царицынски люди?! Вы сами с ним что хотите творите…

— Они, батька, сколько людей побили — из башни стреляли! Мы в воду его.

— А мне что! Сам замесил — сам и выхлебал! — сказал Разин, махнув рукой.

Толпа поволокла воеводу и его приближенных к берегу Волги. Притащили большие мешки, сажали начальных людей в мешки и кидали в воду.

На другое утро царицынские пришли проститься к Степану. На площади перед приказной избой собрали, казацким обычаем, круг, выбрали в атаманы старосту царицынских кузнецов.

Новоизбранный атаман явился к Степану. Он был в кожаном запоне и рукавицах, коренастый, с окладистой русой бородой, без шапки, только узенький ремешок через лоб подхватывал седоватые кудрявые волосы. Вместо атаманского бруся — в руках кузнеца кувалда в полпуда.

— Какое дело для войска укажешь городу, батька? — спросил он. — Может, ружье какое исправить? Ко всякому делу найдешь людей. И кузни у нас не хуже ваших донских.

В кузнях Царицына загремели молоты.

— Ишь, стучат! — говорил Разин. — Чай, слышно у нас на Дону! Мыслю, теперь приберутся еще казаки…

В самом деле, что ни день текли толпы людей с Дона, с Хопра, Медведицы, из Слободской Украины — из-под Чугуева, Белгорода, Оскола…

— Теперь хоть и грамоту вовсе забыть, и письма писать ни к чему. Сам народ разнесет о нас слухи! — говорил Еремеев.

У царицынских городских ворот стояли воротные казаки. Службу несли строго: в город пускали после расспроса, поодиночке. Вновь прибылым ватажкам был атаманский указ становиться по берегу Волги.