Чтение онлайн

«А болит у них сердце, болит! – думал Разин. – Сколь ни старайся, Корней, не поднять тебе злобы их против меня: знают, что я для народа за правду бился, и скажут еще они свое слово!»

Через день поутру, тотчас после обедни, когда толпа собравшихся не вмещалась в маленькой церкви, поп в облачении, с зажженной свечою вышел на площадь.

Петруха Ходнев помогал мелкорослому, щупленькому, как сухое яблоко сморщенному псаломщику с седоватой косицей вытащить из церкви пузастый, тяжелый аналой, обшитый черным сукном.

Домовитые казаки, вся знать, со строгими, великопостными лицами, важно расположились вокруг аналоя. Таинственно перешептывались. Простые казаки почуяли что-то необычайное, напряглись любопытством. Поп развернул длинный свиток и торжественно огласил послание патриарха, которое сообщало, что великим постом, в неделю православия, в Москве, в Успенском соборе, патриарх Иоасаф отлучил от церкви, проклял и предал анафеме «вора, безбожника, клятвопреступника, сатанинского сына, изверга и убийцу, пролившего кровь невинных», казака Зимовейской станицы Стеньку Разина.

Вся собравшаяся на площадь у церкви толпа гулко охнула одним вздохом, как вершины деревьев в лесу при внезапном порыве ветра, глухим шумом вдруг охватило площадь, но все тотчас же смолкли, когда поп взял из рук дьякона сразу целый пук зажженных свечей. Все с любопытством уставились на небывалый факел в поповских руках.

– Трижды анафема, проклят безбожник, враг церкви Христовой Стенька, – возгласил поп с каким-то озлобленным торжеством. – Предан навек сатане и отвергнут от бога! Во ад, в геенну огненную, на веки веков предается душа его Вельзевулу. Да никто не спознается с ним. Да никто же любит его, да никто же молится за него, безбожника-убийцу. Трижды анафема проклят! – воскликнул поп и повернул зажженные свечи, которые держал в руке, горящими концами вниз. Некоторые из них погасли и зачадили.

Степан словно и не слышал попа, словно не видел толпы казаков и стоящей впереди всей старшины. Он сидел, опустив голову, отламывая хлеб от краюхи, лежавшей рядом с ним на полу притвора, и бессознательно медленно жевал подгорелую корку.

– Трижды анафема Стенька проклят! – повторил на всю площадь поп и снова огнем вниз поставил свечи.

На площади в задних рядах толпы в это время поднялась суматоха, словно кто-то проталкивался, рвался сквозь людское скопище, послышались приглушенные возгласы, восклицания. Многие головы повернулись в сторону шума.

Войсковая старшина, опасаясь явить страх и утратить достоинство, беспокойно косилась на окружавших...

– Трижды проклят безбожник, враг церкви Христовой, убийца, вор, клятвопреступник, анафема Стенька! – выкрикнул поп и в третий раз опрокинул свечи. Пламя затрепетало, и фитили потухли, распространяя чад.

Толпа раздалась, пропуская к церкви неприбранную, с измученными глазами, запыхавшуюся от долгой и быстрой ходьбы Алену.

Вырвавшись наконец из людского скопища, Алена остановилась, взглянула на скованного цепями мужа, грязного, со всклокоченной поседевшей бородой, в растерзанном дорогом кафтане и об одном сапоге, глядевшего в пол, где лежала краюха.

Домовитые успокоенно переглянулись и отвели от несчастной глаза.

Алена всплеснула руками, ноги ее подкосились, и молча она упала на колени там, где стояла. Глаза ее помутились, но слезы не лились по щекам, а как-то странно держались, дрожа между густыми ресницами. Она вся была в этих покрытых трепетной влагой синих глазах, затаивших отчаяние и муку.

– Так да погаснет в душах людских любовь к анафеме Стеньке. Так потухнет бесовская сила его, как погас для него свет любви и прощенья божьего! – возгласил поп, глядя на тающий чад от погасших свечей.

– Аминь! – откликнулись дьякон, псаломщик и с ними Петруха.

Стоявшая рядом старшина с поспешностью начала расходиться.

– Степанушка! – закричала Алена, протянув к мужу руки, но не в силах подняться. – Да что же злодеи с тобой сотворили?! – вскричала она, не вставая с колен.

Степан только тут, только вблизи, узнал ее и ласково посмотрел на нее.

– Встань, Алеша, – глухо сказал он. – Жива! А Гришатка?

И слезы теперь сорвались у нее с ресниц и потекли по щекам. Алена вскочила, метнулась к нему, но казаки охраны скрестили меж ней и Степаном две пики.

– Назад! Куды к сатане полезла!

Она не слыхала окрика. Схватившись за пики руками, как за ограду, которая отделяла ее от Степана, она видела и слышала только его одного.

– Гришатка не ведаю где, – говорила она. – Тогда же вослед за тобой увели. А я-то сомлела... Меня Машута да Катя с Парашенькой взяли, держали, никак не пускали, насилу-то я убегла... А ныне сказали народ, что тебя показнят... уж как я бежала.

По щекам Алены, оставляя мокрый след, текли слезы, мокрая прядка волос прилипла к потному лбу.

– А как атаманы? – нетерпеливо спросил Степан. – Тезка где? Федор Каторжный, дедко Панас?..

– Не ведаю ведь сама ничего, Степан Тимофеич...

Пробираясь в толпе, она не слышала слов проклятья и не думала ни о чем теперь, кроме того, что перед нею закованный в цепи ее муж, ее жизнь...

Степан тоже глядел на нее, позабыв о толпе, окружавшей церковь, как будто их было здесь только двое...

– Неужто тебя казнят?.. – опять прорвалась рыданьем Алена и снова метнулась к нему. – Пойду лягу вместе с тобою на плаху! – вскричала она.

Но пики скрестились выше и крепче.

– Наза-ад! – зарычал караульный.

Алена вдруг возмутилась.

– Да что ты, взбесился?! Кого не пускаешь, ирод? Жена я ему! – закричала Алена, с неожиданной силой встряхнув обе пики.

– Женщина! Стой, раба божья! – громко сказал поп, выходя из церкви. – Не муж он тебе, и ты ему не жена. Уймись! Церковь тебя с ним венчала, церковь отторгла тебя от него. Проклят он...

– Господи! Боже! – воскликнула она, в страхе крестясь.

– Не греши? – остановил ее поп. – Краше тебе молиться за нехристя, чем за него: ангел-хранитель покинул его в слезах... Сам патриарх его проклял...