Чтение онлайн

– Пиши, Митяй: «Ко всем казакам запорожским, волжским и яицким и всему народу донской атаман Степан Тимофеев Разин с есаулы и с войском поклон посылает», – сказал Степан Тимофеич, держа в руке чарку с горелкой.

– Вот ладно, батька! Да ты, гляди, сам писаря за кушак заткнешь! – воскликнул Серебряков.

– Складно молвил! – одобрил немногословный Дрон.

Перо Еремеева неуверенно ткнулось острым носом в бумагу, легонько брызнуло и поползло, рисуя замысловатые кренделя.

– Пиши дальше, Митя: «Сколь можно боярской и старшинской неправды терпеть и жить у богатых в басурманской неволе!»

Митяй с удовольствием качнул головой.

– Твои слова не гусиным пером писать – золотым.

– А ты забеги к Корниле во двор – там павлины гуляют. Дерни перо да пиши! – усмехнулся польщенный Разин.

Митяй писал.

– "Пришла пора всем миром стать на старшинску неправду по всей казацкой земле, да и по всем городам понизовым согнать воевод и добрый казацкий уряд на правде поставить!" – сказал Степан.

– Ну, уж эки слова не павлиньим – орлиным пером писать! – воскликнул Минаев.

Еремеев писал торопливо. Все следили за его пером, затаив дыхание, и никто не успел коснуться налитых чарок.

По лбу Еремеева струился пот, и крупная капля его упала на лист бумаги.

– Далее так, атаманы, – сказал Еремеев: – «А правда наша казацкая – божья правда. Жить всем по воле, чтоб всякий всякому равен...»

– Складно молвил. Пиши! – согласился Разин.

– "И вы бы, всякий простой понизовский люд, кому от бояр тесно, брали б ружье да шли ко мне, атаману Степану Разину, а у нас в обиде никто не будет и всякому по заслугам..." – подсказывал Серебряков.

– "А вы бы в своих городах воевод да с ними приказных собак побивали!.." – заговорил и Наумов.

– "А стрельцам всех начальных людей – голов и сотников – вешать да между себя кого похотят обирать атаманов".

– "Да и посадскому понизовому люду сотнями обирать атаманов и есаулов, кто люб, и жить по-казацки..."

С десяток ближних к Разину казаков сошлось в войсковую избу, и всякий подсказывал от себя, как мыслил...

Когда письмо было написано и все казаки разошлись, Наумов положил перед Степаном листок бумаги.

– Еще письмо, Тимофеич! – сказал он со злой усмешкой.

Это была перехваченная грамота, которую отправляли домовитые казаки в Москву, к боярину Ордын-Нащокину, рассказывая, что «кагальницко ворье» захватило Черкасск, войсковую избу и все Войско, умоляя прислать царских стрельцов с воеводами, пока донским «лучшим людям» не пришло «пропадать вконец»...

– Схватил ты их? – спросил Разин.

– Самаренин убежал, а прочих схватил, Тимофеич. Объявил по станицам, что утре станем судить и башки посечем. Двадесять человек, все прежне старшинство в сговоре их. Всем башки порубить – остальным острастка!

– Войсковому судье отдай. Пусть во всем разберет...

Наумов возмутился:

– Сбесился ты, Тимофеич! На что нам суд! И без суда за такую измену отрубим башки – так никто не взыщет. Али ты крестного своего пожалел?!

– Не бояре мы, тезка, – ответил Разин. – По казацтву весь круг решить должен. Коли казни достойны – казним, а в казацком городе своевольство творить не станем. Какая же слава про нас пойдет в казаках: обрали, мол, их во старшинство, а они тотчас старой старшине башки долой!.. Отдай их судье войсковому. Пусть принародно их судит, в кругу...

Наумов сердито плюнул и вышел.

Степан, сидя перед топившейся печкой, глядел в огонь и сосредоточенно думал.

В другой половине избы Митяй собрал грамотных казаков, и они переписывали атаманские письма, сидя при свете трескучих, чадящих свечей...

На другой день отплыли из Черкасска посланцы на Яик, в Царицын, в Черный Яр, в Слободскую Украину и в Запорожье...

Около недели уже Разин сидел в Черкасске, когда вечером снова явился Наумов. Промоченный проливным весенним дождем, он прискакал из берегового стана, где жил, чтобы держать по степям разъезды.

– Тимофеич, вести большие! – сказал он. – За экие вести чарку – согреться. Челобитчики наши, коих в Москву посылали, назад воротились.

Шестеро оборванных, измученных и исхудалых людей вошли в войсковую избу, издрогшие под дождем.

– Батька, здоров! От царя поклон принесли. О здравии тебя спрошает! – с издевкой сказал Лазарь Тимофеев {Прим. стр. 21}.

– Вишь, нас как подарил суконцем! – подхватил Ерославов, показывая свои лохмотья.

– Тимошка! Тащи скорее вина, налей им по чарке, платье сухое на всех да что поснедать, а сюда никого не пускай, – распорядился Степан. – Отколе пришли? – спросил он, обращаясь к челобитчикам.

– Отколе пришли, там нас нету! – откликнулся кто-то из челобитчиков. – У царя гостевали всю зиму. Никак отпустить не хотел, насилу уж сами ушли.

– Ну ладом, ладом говорите! Кошачьи усы, ты скоро? – торопил Разин.

– Даю, даю, батька!

Тимошка принес бутыль водки. Казак за ним внес каравай горячего хлеба, окорок ветчины, затем появился ворох одежи. Стукнувшись чарками, весело выпили, натянули сухие кафтаны.

– Ну, нагостились, батька, у государя. По гроб живота будем сыты! – начал рассказ Тимофеев. – Царя не видали, конечно. Расспрашивал дьяк про все. Бояре ходили слушать, тоже спрошали, где были, чем богу грешили. И порознь и вкупе, всех вместе, спрошали. Огнем и кнутом грозили. Ну, нечего брать греха, – не били, не жгли. Выговаривали вины: и в том-де, и в том-то вы винны, и вас бы, мол, смертью казнить, а государь вам, вместо смерти, живот даровал. А более вы-де на Дон не сойдете, а всех, дескать, вас государь указал писать во стрелецкую службу, в астрахански стрельцы... «Ну, мыслим, коль вместе в стрельцах – на миру ведь и смерть красна. Где батька – там и мы»... Повезли нас...

– Да пейте, робята, ешьте! – подбодрил Степан.

– Спасибо, Степан Тимофеич. Твое здоровье! Мы ныне уж тем сыты-пьяны, что дома у батьки сидим. Теперь уж не выдаст! – отозвался повеселевший Ежа.

– Ты, батька, слухай пока, – остановил всех Лазарь. – Вот нас повезли на подводах в Астрахань к службе. А провожатых шестеро, все с ружьем – с пищалями, с пистолей да с саблей. Куды убежишь! И к чему бежать? У нас на тебя поперву надежа: кто послал, мол, к тому и придем – он рассудит... Везут на санях. Вот Коломна, Рязань, Козлов, Пенза. А за Пензой встречаем с тысячу стрельцов. Глянь – знакомцы: как мы в Астрахань с моря шли, те двое стрельцов грамоту нам привезли на учуг. Здорово, мол, братцы! Куды ныне путь? Они говорят: «На Москву. Ведь мы, говорят, московских приказов. Как ваши донские ушли со Степаном на Дон, то нас воеводы домой отпустили». Мы стали спрошать: мол, когда ушли? Мол, по осени, тут же. Мы стали своих провожатых молить: пустите, мол, братцы. Коль сам атаман ушел на Дон, так нам-то за что же в стрелецкую службу? Мы малы людишки. На нас, мол, какая вина! Те и слухом не слышат: мол, есть государев указ вас в стрелецкую службу в Астрахань сдать, а за что и про что да кто ваш атаман – нам того и не ведать! Те – мимо. Нас дальше везут. Степь округ-то пустым-пуста. Я робятам мигнул, те – мне. Как свистну в три пальца. Мы разом на них, ружье похватали, давай их вязать. Снег был невелик. Мы с дороги-то – в лог, да за лог, да пошли бережком по степям вдоль Медведицы к Дону. Ну, мыслим, ушли! Вожей своих отпустили, три лошаденки худых – им в добычу, а сами в семи санях... Без дорог идем, в деревни никак не заходим. Вдруг сыск воеводский. «Стой, кто таковы? Отколе?» Стрельцы окружили – с полсотни. Какой уж тут бой! Мы сдались. Нас в Самару, в тюрьму да под пытку. Хотели в Москву посылать по весне, да наш кашевар Терешка исхитрился – три перстня в шапке сберег. Дьяка умолили, чтоб он с нас колоды снял. У меня тоже перстень был – целовальнику дали. Ночью ушли, как Волга вскрылась. На льдине плыли. Вот-то было страху! Льдину несет, лед ломает – что треску! Льдина все меньше да меньше. Видим село поутру. Кричать стали. Бегут мужики с горы. Спустили ладью, пошли между льдин к нам на помощь, спасли. Ныне вспомнишь, и то берет страх... Чарку, что ли?!