Чтение онлайн

— Кто-нибудь еще знает?

Она покачала головой.

Элионора осмелилась коснуться края раны, но тут же отдернула руку, словно ошпарилась.

— Что это значит?

— Я не знаю, мама.

Элионора обошла скамью и встала за ее спиной. Она обняла ее за талию и прижала к себе.

Она смотрела на тяжелые вздохи отцовской груди; он снова кашлянул, и еще одна струйка кровавой пены стекла по его щеке. Она вдруг почувствовала дурноту и начала падать, но Элионора подхватила ее сильными руками.

— Будь сильной, — прошептала она. — Мы это переживем.

Глаза Ансельма моргнули и открылись. В очаге треснуло полено. Фабриция всю ночь подбрасывала дрова в огонь. Элионора, дремавшая в кресле у скамьи, вскочила, как только услышала его движение.

— Ансельм, не вставай! Ты ранен.

— Я не хотел так долго спать, — сказал он. — Который час? Солнце уже взошло? — Он свесил ноги со скамьи. Элионора попыталась помешать ему встать, но он оттолкнул ее руку. — Что ты делаешь? Мне пора за работу.

— Нет, не можешь, не сегодня. Ты вчера ранился. Повозкой возчика. Смотри. — Она показала ему синяки. — Священник был здесь, он дал тебе святое причастие. Мы все думали, ты умер.

Ансельм казался растерянным. Он посмотрел на пятна крови на своей тунике, на сгустки, запекшиеся в щелях деревянной скамьи. Он приложил руку к ребрам и поморщился.

— Немного болят.

— Святые угодники! — выдохнула Элионора и села. — Не может быть. Слава Иисусу, но этого не может быть.

Ансельм встал, покачиваясь на носках, и оперся о скамью, чтобы удержать равновесие.

— Как долго я спал?

— Со вчерашнего утра, как тебя принесли мужчины, — ответила она.

— Смотри, это царапина, не более, — сказал он. — Должно быть, я немного ударился головой, вот и все. Чувствую себя так, будто всю ночь пил. — Элионора заплакала. Он взъерошил ей волосы. — Не принимай так близко к сердцу, mon coeur [8] . Я в порядке.

— Я думала, ты умер!

— Не я, — сказал он, словно был неуязвим.

Фабриция наблюдала с другого конца комнаты. Она подбежала, обняла папу за шею и вдохнула его запах; воняло потом и запекшейся кровью, но для нее это был сладкий запах жизни. Он похлопал ее по плечам, смущенный такой суетой.

— Я вас двоих здорово напугал, а?

— Ты должен сегодня отдыхать, — сказала Фабриция, и он позволил ей усадить себя обратно на скамью; но позже тем же утром, когда обе женщины, измученные, спали, он собрал хлеб и сыр, взял новую тунику, выскользнул за дверь и спустился с холма к церкви, чтобы убедиться, что те ленивые бездельники, которых он нанял таскать камень, не слоняются без дела.

На следующее утро, когда Фабриция спускалась по переулку к воротам, ей не махали в знак приветствия и не улыбались знакомо — лишь испуганные взгляды да соседи, шмыгавшие в дверные проемы, чтобы пошептаться. «Может, дело в этих перчатках, — подумала она. — Кто-нибудь видел капающую кровь? Нет, я перевязала их как можно лучше, но я не могу скрыть, как я иду, какую боль испытываю. Может, в этом дело».

Тут она увидела отца Марти. Он ухмыльнулся ей. Что ж, бежать было бессмысленно, поэтому она остановилась и позволила ему подойти. «Покончим с этим; он так или иначе отомстит за уязвленную гордость, и снаружи, и внутри».

Он остановился, уперев руки в бока.

— В прошлый раз ты застала меня врасплох, — сказал он. — В следующий раз я не буду таким неосторожным.

Ноги ее горели, и ей нужно было снять с них вес. Она прислонилась к стене дома, стараясь не выдать своего страдания выражением лица.

— Что ты сделала с руками?

— Ничего. Мне холодно сегодня утром.

— А вся остальная деревня потом обливается! — Он схватил ее за руку и стянул перчатку. — Повязки! Я видел их позапрошлой ночью, когда давал твоему отцу последнее причастие. Что ты с собой сделала?

Она вырвала руку.

— Что нам, бедным деревенским, думать о семье Беренжер? Ты перевязана без причины, твой отец то мертв, то жив. Я видел его сегодня утром на лесах, он чинил неф моей церкви, вместо того чтобы лежать под ним. Как такое может быть?

— Чудо, отец.

— Но как?

— Deus lo volt.

— Бог того хотел, да, возможно. Другие думают, что это дьявольское ремесло и что ты к этому причастна.

— Кто так говорит?

Отец Марти лишь улыбнулся, и она подумала: «Так вот как он собирается отомстить. Он сделает из меня ведьму».

— Ходят слухи о тебе и Бернарте.

— Не понимаю.

— Говорят, какие-то дети сбили его с ног камнями, что он был мертв, прежде чем ты возложила на него руки и вернула к жизни. Так же, как и своего отца.

— Я к этому не имею никакого отношения. Моя мать — целительница. Она дала ему опиум и белладонну.

Он улыбнулся, но глаза его были твердыми.

— В деревне нет ни души, кто бы не думал, что ты к этому причастна. Причастна перевязанной рукой! — Он рассмеялся своей шутке. — В чем твой секрет, Фабриция Беренжер?

Она подняла свою корзину и, хромая, прошла мимо него. На этот раз он не пытался ее остановить.

— Ты ходишь, как Бернарт, — сказал он.

Она морщилась при каждом шаге. Скоро все узнают ее тайну; она не сможет долго ее скрывать. «Пресвятая Мария, зачем ты это сделала? — подумала она. — Мое сердце переполнено благодарностью за то, что мой благословенный папа еще жив, когда мы должны были бы сегодня класть его в землю. И все же, теперь отец Марти хочет, чтобы все думали, будто я ведьма и могу возвращать мертвых к жизни».

«Почему они все просто не оставят меня в покое? Почему это случилось со мной?»

Мостарда обжег лапы об очаг, пытаясь дотянуться до окорока, висевшего на стропилах. Теперь он сидел в углу, мяукая и вылизывая лапы.

— Ты не окорок ешь, а мышей, — отругала его Фабриция.

Она сидела одна за столом и рубила овощи для похлебки; Ансельм работал в церкви, мать ушла на рынок. Фабриция торговалась лучше матери, знала, когда улыбнуться, когда подмигнуть, а когда тряхнуть волосами перед сыном мясника или овдовевшим фермером из соседней деревни, но сегодня был плохой день, она едва могла ходить с такими ногами, и поэтому Элионора пошла вместо нее. Она услышала, как очередной ливень хлестнул по промасленным тканям на окне, и была не прочь посидеть у теплого очага.