Стихи, Коллектив авторов

Стихи

на обложку

Коллектив авторов

Шрифт:

Ну что ж, моя Светлана? Туманится твой взгляд… Прелестного обмана нам карты не сулят. Сам худо я колдую, а дедушка в гробу, и нечего седую допрашивать судьбу. В сморкающемся блеске все уплывает вдаль — хрустальные подвески и белая рояль. И огонек плавучий потух, и ты исчез за сумрачные тучи, серебряный мой лес.

Расстрел

Бывают ночи: только лягу, в Россию поплывет кровать, и вот ведут меня к оврагу, ведут к оврагу убивать. Проснусь, и в темноте, со стула, где спички и часы лежат, в глаза, как пристальное дуло, глядит горящий циферблат. Закрыв руками грудь и шею, — вот-вот сейчас пальнет в меня — я взгляда отвести не смею от круга тусклого огня. Оцепенелого сознанья коснется тиканье часов, благополучного изгнанья я снова чувствую покров. Но сердце, как бы ты хотело, чтоб это вправду было так: Россия, звезды, ночь расстрела и весь в черемухе овраг.

1927, Берлин

Гость

Хоть притупилась шпага, и сутулей вхожу в сады, и запылен мой черный плащ, — душа все тот же улей случайно-сладостных имен. И ни одна не ведает, внимая моей заученной мольбе, что рядом склеп, где статуя немая, воспоминанье о тебе. О, смена встреч, обманы вдохновенья. В обманах смысл и сладость есть: не жажда невозможного забвенья, а увлекательная месть. И вот душа вздыхает, как живая, при убедительной луне, в живой душе искусно вызывая все то, что умерло во мне. Но только с ней поникну в сумрак сладкий и дивно задрожит она, тройным ударом мраморной перчатки вдруг будет дверь потрясена. И вспомнится испанское сказанье, и тяжко из загробных стран смертельное любви воспоминанье войдет, как белый великан. Оно сожмет, тожественно, без слова, мне сердце дланью ледяной, и пламенные пропасти былого вдруг распахнутся предо мной. Но, не поняв, что сердцу нежеланна, что сердце темное мертво, доверчиво лепечет Донна Анна. не видя гостя моего.

1924 г.

La bonne lorraine *

Жгли англичане, жгли мою подругу, на площади в Руане жгли ее. Палач мне продал черную кольчугу, клювастый шлем и мертвое копье. Ты здесь со мной, железная святая, и мир с тех пар стал холоден и прост: косая тень и лестница витая, и в бархат ночи вбиты гвозди звезд. Моя свеча над ржавою резьбою дрожит и каплет воском на ремни. Мы, воины, летали за тобою, в твои цвета окрашивая дни. Но опускала ночь свое забрало, и, молча выскользнув из лат мужских, ты, белая и слабая, сгорала в объятьях верных рыцарей твоих.

1924, Берлин

* Прекрасная Лотарингка (фр.).

Годовщина

В те дни, дай Бог, от краю и до краю гражданская повеет благодать: все сбудется, о чем за чашкой чаю мы на чужбине любим погадать. И вот последний человек на свете, кто будет помнить наши времена, в те дни на оглушительном банкете, шалея от волненья и вина, дрожащий, слабый, в дряхлом умиленье поднимется… Но нет, он слишком стар: черта изгнанья тает в отдаленье, и ничего не помнит юбиляр. Мы будем спать, минутные поэты; я, в частности, прекрасно буду спать, в бою случайном ангелом задетый, в родимый прах вернувшийся опять. Библиофил какой-нибудь, я чую, найдет в былых, не нужных никому журналах, отпечатанных вслепую нерусскими наборщиками, тьму статей, стихов, чувствительных романов о том, как Русь была нам дорога, как жил Петров, как странствовал Иванов и как любил покорный ваш слуга. Но подписи моей он не отметит: забыто все. И, Муза, не беда. Давай блуждать, давай глазеть, как дети, на проносящиеся поезда, на всякий блеск, на всякое движенье, предоставляя выспренним глупцам бранить наш век, пенять на сновиденье, единый раз дарованное нам.

1926

Сирень

Ночь в саду, послушная волненью, нарастающему в тишине, потянулась, дрогнула сиренью, серой и пушистой при луне. Смешанная с жимолостью темной, всколыхнулась молодость моя. И скользнула, при луне огромной, белизной решетчатом скамья. И опять на листья без дыханья пали грозди смутной чередой. Безымянное воспоминанье, не засни, откройся мне, постой. Но едва пришедшая в движенье ночь моя, туманна и светла, как в стеклянной двери отраженье, повернулась плавно и ушла.

1928 г.

Паломник

Ю. И. Айхенвальду

Хозяин звезд, и ветра зычного, и вьющихся порог, бог-виноградарь, бог коричневый, смеющийся мой бог, позволь зарю в стакан мой выдавить, чтобы небесный хмель понес, умчал меня за тридевять синеющих земель.