Я видел, за тобой шел юноша, похожийна многих; знал я все: походку, трубку, смех.Да и таких, как ты, немало ведь, – и что же,люблю по-разному их всех.Вы проходили там, где дружественно-рьяноиграли мы, кружась под зимней синевой.Отрадная игра! Широкая поляна;пестрят рубашки; мяч живойто мечется в ногах, как молния кривая,то – выстрела звучней – взвивается, и вотподпрыгиваю я, с размаху прерываяего стремительный полет.Увидя мой удар, уверенно-умелый,спросила ты, следя вращающийся мяч:знаком ли он тебе – вон тот, в фуфайке белой,худой, лохматый, как скрипач?Твой спутник отвечал, что, кажется, я родомиз дикой той страны, где каплет кровь на снег,и, трубку пососав, заметил мимоходом,что я – приятный человек.И дальше вы пошли. Туманясь, удалилсятвой голос солнечный. Я видел, как твой другпоследовал, дымя, потом остановилсяи трубкой стукнул о каблук.А там все прыгал мяч, и ведать не могли вы,что вот один из тех беспечных игроковв молчанье, по ночам, творит, неторопливый,созвучья для иных веков.Кембридж, 19<20> г.
Все, что я видел, но забыл,ты, сказка гулкая, напомни;да: робким рыцарем я был,и пряжка резала плечо мне.Да. Злая встреча у ручья —в тот вечер шелково-зеленый,кольчуги вражьей чешуяи конь под траурной попоной.16 декабря 1919 г.
Будь со мной прозрачнее и проще…
32
Смерть Артура (фр.).
Будь со мной прозрачнее и проще:у меня осталась ты одна.Дом сожжен и вырублены рощи,где моя туманилась весна,где березы грезили, и дятелпо стволу постукивал… В боюбезысходном друга я утратил,а потом и родину мою.И во сне я с призраками реял,наяву с блудницами блуждал;и в горах я вымыслы развеял,и в морях я песни растерял.А теперь о прошлом суждено мнетосковать у твоего огня.Будь нежней, будь искреннее. Помни,ты одна осталась у меня.12 ноября 1919 г.
У камина
Ночь. И с тонким чешуйчатым шумомзацветающие уголькирасправляют в камине угрюмомогневые свои лепестки.И гляжу я, виски зажимая,в золотые глаза угольков,я гляжу, изумленно внимаяголосам моих первых стихов.Серафимом незримым согреты,оживают слова, как цветы:узнаю понемногу приметывдохновившей меня красоты;воскрешаю я все, что, бывало,хоть на миг умилило меня:ствол сосны, пламенеющий, алыйна закате июльского дня…13 марта 1920 г.
Людям ты скажешь: настало…
Посв. матери
Людям ты скажешь: настало.Завтра я в путь соберусь.(Голуби. Двор постоялый.Ржавая вывеска: Русь.)Скажешь ты Богу: я дома.(Кладбище. Мост. Поворот.)Будет старик незнакомыйвместо дубка у ворот.Кембридж, 3 мая 1920 г.
Телеграфные столбы
Столбов однообразных придорожныхфарфоровые бубенцы и шестьгудящих струн.Скользит за вестью весть —шум голосов бесчисленных, тревожныхи жалобных, скользит из края в край.И ты – на бледной полосе дороги,ты, странник загорелый, босоногий,замедли шаг и с ветром замирай,внимая проплывающему пенью.Гудит, гудит уныние равнин,и каждый столб ложится длинной тенью,и путь далек, и ты один…11 мая 1920 г.
Когда, мечтательно склонившись у дверей…
Когда, мечтательно склонившись у дверей,ночь придает очарованьепечалям жизненным, я чувствую острейсвое ненужное призванье.Ненужное тебе, рабыня губ моих,и от тебя его я скрою,и скрою от друзей, нечистых и пустых,полузавистливых порою.Деревья вешние в мерцающих венцах,улыбка нищего, тень дыма,тень думы – вижу все; в природе и в сердцахмне ясно то, что вам незримо.От счастья плачет ночь, и вся земля в цвету…Благоговею, вспоминаю,творю – и этот свет на вашу слепотуя никогда не променяю!Кембридж, 12 мая 1920 г.
В неволе я, в неволе я, в неволе!
В неволе я, в неволе я, в неволе!На пыльном подоконнике моемследы локтей. Передо мною домтуманится. От несравненной болия изнемог… Над крышей, на спинеготического голого уродца,как белый голубь, дремлет месяц… Мнетак грустно, мне так грустно… С кем бороться —не знаю, Боже. И кому помочь —не знаю тоже… Льется, льется ночь(о, как ты, ласковая, одинока!);два голоса несутся издалёка;туман луны стекает по стенам;влюбленных двое обнялись в тумане…Да, о таких рассказывают намшарманки выцветших воспоминанийи шелестящие сердца старинных книг.Влюбленные. В мой переулок узкийони вошли. Мне кажется на миг,что тихо говорят они по-русски.Кембридж, 31 мая 1920 г.
Романс
И на берег весенний пришли мы назадсквозь туман исступленных растений.По сырому песку перед нами скользятнаши узкие черные тени.Ты о прошлом твердишь, о разбитой волне,а над морем, над золотоглазым,кипарисы на склонах струятся к луне,и внимаю я райским рассказам.Отражаясь в воде, колокольчики звезднепонятно звенят, а над моремповисает горящий, змеящийся мост,и, как дети, о прошлом мы спорим.Вспоминаем порывы разбрызганных дней.Это больно, и это не нужно…Мы идем, и следы наших голых ступнейнаполняются влагой жемчужной.Кембридж, 8 июня 1920 г.
Ласточки
Инок ласковый, мы реемнад твоим монастыремда над озером, горящимсиневатым серебром.Завтра, милый, улетаем —утром сонным в сентябре.В Цареграде – на закате,в Назарете – на заре.Но на север мы в апрелевозвращаемся, и вотты срываешь, инок тонкий,первый ландыш у ворот;и, не понимая птичьихмаленьких и звонких слов,ты нас видишь над крестамибирюзовых куполов.10 июня 1920 г.