Чтение онлайн

Инна Варламова, писательница, близкий друг Копелевых, жила с ними в одном доме.

2 «Черные поэты» — первоначальное название поэмы Д. Самойлова «Канделябры».

3 «Собиратель самоваров» — от этого замысла уцелела главка о самоварах в поэме «Юлий Кломпус».

Дорогой Давид Самойлович. Спасибо за пластинки. Я их еще не видела, но скоро вкушу. Спасибо и за обещание послать Вашу книжку Алексею Ивановичу Пантелееву. Но Вы меня не поняли. Я, по-видимому, о Маше написала Вам бестолково. Сейчас никакие возможности выступить на телевиденье уже не спасут ее. М.б., через годы, если выздоровеет, а сейчас это несчастный запуганный зверек. Какие выступления! Она боится людей, не может одна пройти по улице, ничего не хочет, и если я прошу послать туда Вашу книгу, то потому, что для Ал. Ив. это будет радость (он убит состоянием Маши), а для Маши — лекарство. Человеческая душа прихотлива и непонятна. Эта девочка никогда не любила читать, что сильно смущало ее интеллигентных родителей. А теперь, уже после больницы, она полюбила читать стихи (тихонечко, про себя) — это ее успокаивает, разгоняет какие-то страхи. (Музыка — нет.)

Юра [Диков] подарил мне таинственный альманах № 21 за 1977, украшенный Вашими стихами…1

Как движется «Рифма»? Виден ли конец?

Очень ли испорчена книга стихов? (Жду с жадностью.) Моя тоже вышла, и я нахожусь относительно нее в привычном неприятном недоумении. Утешаюсь, перечитывая, что говорил о ней Пастернак. Но Борис Леон[идович] был, как известно, человек добрый2.

Я бросаю писать, п[отому] ч[то] чувствую, что ничего путного не напишу. Очень какая-то плохая голова. М.б., теперь так будет всегда, и это и называется старость… Понимаю, что у К. И. существует памятник нерукотворный, но это уж его заслуга, а наша обязанность была сохранить Библиотеку. И мы ее не сохранили. Правда, он с самого начала сам совершил ошибку, подарив ее кому не должно и тем лишив нас возможности ее оберегать. Но все-таки каждый раз, как я вижу этот остов, во мне все переворачивается. Л[юша] уже начала подыскивать художников для реставрации немногих уцелевших картин. Но когда художники исправят увечья, а я снова выклянчу у литераторов книги, а государство отстроит сгоревшую стену и кусок крыши — снова надо будет отдать воскрешенные вещи в те же холодные руки. Самая затея К.И. была ложная, вот в чем дело.

Привет читательнице Гале. О Пашке Юра говорит как о богатыре. А Петенькиным глазам, говорит, лучше. Дай-то Бог. Будьте здоровы.

1 В этом выпуске альманаха «Поэзия» на с. 42–44 напечатаны семь стихотворений Д. Самойлова: «Возвращаюсь к тебе, дорогая…»; «Вас соберу, красавицы мои…»; «Песенка для спектакля», «Круг любви распался вдруг…»; «Чем более живу, тем более беспечней…»; «Надо так, разбираясь толково…».

2 В Париже в издательстве «ИМКА-Пресс» вышла книга стихов Л. Чуковской «По эту сторону смерти» (1978). В книгу вошли стихи, написанные в 1936–1976 годах. Еще в 1954-м Борис Пастернак писал Лидии Корнеевне: «Вы не можете себе представить, как мне нравятся Ваши стихи» (письмо Б. Пастернака см.: Лидия Чуковская. Соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Гудьял-Пресс, 2000, с. 452).

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за «Айболита» и публикацию Лукницкого. «Айболит» затмил любимую книгу «Дорога жизни» о блокаде Ленинграда. Каждый вечер требуют его. По нашем возвращении в Пярну дети (Варя, Паша и Галина племянница) дружно заболели ветрянкой. Болезнь это противная, но не опасная для всех, кроме Пети. Еще двадцать пять дней он может заболеть, а если — нет, то, значит, бывают чудеса.

Пушкинские штудии А.А. необычайно интересные, и не только по пушкинизму, а по всей А[нне] А[ндреевне] Лукницкий записывал хорошо. Иногда слышны интонации А.А. Вообще это звучит достоверно.

Но разница с тем, что сделали Вы, огромная. Тут хорошая публикация. А Вы написали роман.

Не ожидал, что эта балбеска, Вера, решит печатать именно это, а не дневники Лукницкого обо всем прочем. Заманчиво выглядит ее сообщение, что записей об А.А. много. Наверное, надо ей написать, похвалить2. И наверняка многие напишут.

Впрочем, пока погода переменная и нет зависти к лежащим на пляже.

Я работаю мало. Но все же написал несколько стихов (это не работа). И переделал стихотворение, которое однажды в начальном варианте читал Вам: «Начнем с подражанья». Оно еще не совсем вышло, поэтому не посылаю.

Посылаю другое, посвященное Л[ьву]. Он его знает.

Как Вы себя чувствуете? Как работа?

Все хочется знать о Вас.

Будьте здоровы. Привет от Гали.

Ваш Д.С.

Ахматовская работа впечатляет, потому что для нее вопрос о влиянии это вопрос о восприятии культуры. Она сама никогда не боялась влияния и эту небоязнь любит в Пушкине. Боятся влияния модернисты (вроде Вознесенского), они культуру не любят, а любят себя. У них естественное чувство самосохранения: боязнь утонуть в культуре, пропасть и раствориться.

Замечательная мысль, что Пушкин — завершение. Что-то в этом роде говорил мне Маршак. Мы говорили о том, что на Пушкине кончается петербургская культура. Лермонтов уже провинциален. Его герой — провинциальный офицер. Любопытно, что в истории рифмы Пушкин — тоже завершение. Он был рядом с открытиями, но их не сделал. Может быть, и сделал бы, если бы жил дольше.

Нужно ли вернуть Вам «Вопр[осы] лит[ературы]»?

Д.С.

1 Датируется на основании ответного письма Л. Чуковской.

2 Речь идет о публикации Веры Лукницкой «Ранние Пушкинские штудии Анны Ахматовой: по материалам архива П. Лукницкого» («Вопросы литературы». 1978, № 1).

Дорогой Давид Самойлович. Когда одолевают меня извне и изнутри дурные вести — я читаю Вашу «Весть», которая счастливит, даже когда несчастна1. Наверное, это и есть дело поэзии — и Вы его делаете. Будьте же счастливы, желаю счастья Вам и тем, кого Вы любите.

Я было собралась писать Вам длинно о каждом стихе — в особенности о тех, где сердце сердцу весть дает (не о «хороших» или «плохих», а о тех, что мне ближе или дальше), да бросила. Главное мое чувство — благодарность. Остальное вздор.

Спускаясь с небес на землю, вынуждена огорчить Вас одною опечаткой: в «Армении», во втором четверостишии, я полагаю «христьянства»? Иначе как-то не выходит, если писать слово полностью.

Спасибо за «Часового», горжусь автографом. (Право, как в напечатанной книге есть нечто магическое, что-то новое, прибавляющееся к машинописи, так и автограф ни с чем не сравним, почерк автора озаряет стих.) Да, но к «Часовому» у меня придирка. Куст ведь тоже живой, он страдает от града, от раннего или позднего снега. Тут бы, наверное, по смыслу нужен камень2.

Лето варварское. То есть для меня радость, что отмахали уже почти весь июнь, а еще ни единого теплого, жаркого дня. Но мне жаль моих ближних, которые любят тепло. Сейчас я еще в городе, с субботы по среду, скоро буду в городе только по субботам и воскресеньям, но в адресе для писем это ничего не изменит.

Как ребятишки Ваши? Как Варя в лагере? Привилась или не привилась? Петр и Павел здоровы ли? Что читает Галя? Я потихоньку читаю «Кануны» Белова и собираюсь познакомиться со «Стариком» Трифонова3. (Шрифт и там и тут труден.) Я всегда знала, что Белов хороший писатель, и сейчас снова убеждаюсь в этом. Конечно, до конца я еще не дочитала, и окончательное суждение выносить еще не имею права, но уже радуюсь языку, слову; это — проза, а не безъязыкая каша, как у Распутина в «Живи и помни». Погляжу, как дальше, а потом перейду на Трифонова.