Чтение онлайн

Первым замечает врагов Федосов и бежит в конец коридора к младшему лейтенанту. Против наших дверей на лейтенанта спрыгивает с подоконника еще один фриц. Федосов, по-видимому, не заметил его прежде. Когда мы оборачиваемся на шум, Федосов уже лежит под немцем, который заносит над нашим командиром сверкающий сталью морской кортик. Сережка мгновенно подскакивает к фашисту и в упор стреляет ему в ухо. Гитлеровец валится на бок, Федосов поднимается и бежит дальше.

— За мной, хлопцы! — коротко бросает он.

Мы, как одержимые, несемся за ним. Гранаты рвутся одна за другой, поднимая тучи пыли, разбрызгивая тысячи осколков. С каждой минутой обстановка осложняется. Мы рискуем быть отрезанными от своих, если фашисты догадаются залезть в окна оставленной нами комнаты. Федосов приказывает мне и Сережке отстреливаться у окон коридора, сам же убегает на помощь Бондаренко и Ванькову. Те, не подозревая опасности, грозившей им сзади, отбиваются от наседающих врагов в одной из дальних комнат в самом конце коридора. Тем временем два фашиста скрываются в предпоследней комнатушке.

Федосов выхватывает гранату и швыряет ее в двери. Я вижу, как в коридор выкатывается черная немецкая каска. В дверях по соседству появляются Бондаренко и Ваньков.

Младший лейтенант, увидев убитых Федосовым фашистов, быстро забегает в комнату, где оставался один из наших бойцов. Через минуту Бондаренко выходит, опустив голову:

— Ножами действуют, сволочи!

По лицу Федосова пробегает мелкая судорога.

— Нельзя терять ни одной минуты: или это крыло, или весь дом. Приказываю отходить! — говорит он и направляется к нам.

В это время раздается крик Журавского, который оставался в дверях:

— Товарищ лейтенант, они лезут с обеих сторон!

— Быстрей, товарищи! — вырываясь вперед, торопит Федосов.

Гранаты падают отовсюду, гулко разрываясь в комнатах, в коридоре, под окнами. Мы бежим по узкому коридору, на ходу сбивая фашистов с окон.

Двери, где стоял Журавский, заваливаем мягкими диванами, разбитыми столами, стульями, шкафами и кирпичом. Я и Сережка остаемся охранять баррикаду, остальные уходят в левое крыло. Осмотрев себя, я не нахожу каблука на ботинке; у Сережки в нескольких местах прострелена шинель. По ту сторону баррикады слышится чужая речь, пьяные вопли, топот тяжелых кованых сапог.

Мы уже не знаем, что происходит вне наших стен. Фашистские летчики нас больше не бомбят, пушки не обстреливают. На втором этаже немцы, в крыльях дома тоже. Нам принадлежит коридор и несколько комнат с вестибюлем. «Штаб-квартиру» мы переносим в один из боковых «карманов» вестибюля. Здесь же хранятся ящики с боеприпасами.

Комиссар, оставшийся вместо комбата, поддерживает наш дух коротким, но твердым «держитесь». И мы держимся. Нас горсточка, голодных и замерзающих защитников дома. Мы больше не улыбаемся; улыбаться очень трудно — потрескались губы. Все девятнадцать стоят у дверей и окон, ожидая внезапного нападения. Мы почти не разговариваем: не о чем и не к чему.

К нам очень трудно пробраться. Со второго этажа фрицы обстреливают подходы к нашему дому. Поэтому мы сегодня без завтрака. Ждем ночи. Может быть, удастся кому-нибудь проскочить. А пока стоим у окон и отстреливаемся. Мы знаем, что немцы не успокоятся, пока не завладеют всем домом. Вот и теперь слышны над нами подозрительные шорохи, будто передвигают мебель.

Я и Сережка стоим у окон, тех самых окон, через которые выходили подбивать танк. Он все еще стоит там, в конце левого крыла, и, точно упрямый бык, бодает непокорную стену.

Семушкин охраняет подступы с тыла: немцы могут спуститься со второго этажа и ударить сзади.

В полдень мы слышим шум атаки вокруг дома, Фрицы обходят нас и наступают на берег. Федосов и Семушкин лупят из дверей вестибюля в спину наступающим. В это время над нами что-то грохочет, часть потолка над входной дверью осыпается. В образовавшееся отверстие летят бутылки с горючей смесью. Пламя тотчас охватывает кипы бумаг, мебель, мусор и быстро ползет по коридору. Едкий дым заполняет помещение, затрудняет дыхание, слепит глаза. Остается одно: проскочить опасное место и укрепиться в вестибюле. Несколько бойцов, зажав руками лица, перебегают мимо огня и скрываются за дверью. Я и Сережка остервенело палим по окнам правого крыла и отступаем. За нами раздается треск мебели, которой мы завалили проходы.

— Вход, вход завалите! — кричит Федосов.

Он держится за бедро и делает несколько хромающих шагов. Я подбегаю к Семушкину. Он навалился на дверной косяк, широко расставив ноги.

— Дядя Никита!

— Митрий, Серега, ранен я, — жалобно говорит он. — И лейтенант ранен.

Мы смотрим на почерневшее лицо дяди Никиты и хлопаем глазами.

— Давайте перевяжем, — предлагаю я.

— Двери заделывайте. Я постою, авось полегчает.

— Куда зацепило? — спрашивает Сережка.

— В спину, робята. Пока вы там оборонялись, они, стервецы, сюда гранаты побросали.

— Двери, двери! — торопит Федосов.

Мы оставляем Семушкина и забрасываем вход всем, что попадает под руку. Несколько человек баррикадируют боковую дверь. Дым все равно просачивается и душит. Через минуту все подступы к нам завалены до самого верха.

Федосов, морщась от боли, расставляет всех по местам. Мы с Сережкой занимаем первое окно от главной двери и сразу же открываем огонь по перебегающим в нашем тылу гитлеровцам. Дядя Никита стоит рядом и смотрит куда-то в одну точку. Вдруг немцы подаются назад. Далеко за ними мы видим своих. Впереди бежит комиссар. Он без шинели, с автоматом в руках.

— Ур-ра-а! — доносится с берега.

— Ур-ра-а! — подхватываем мы.

Из глаз Семушкина выкатываются слезы, оставляя за собой чистые дорожки. У меня першит в горле. Подюков шумно сопит. Я бросаю автомат, который отказал, и беру карабин. Мы почти в упор стреляем в бегущих немцев. Некоторые на ходу сбрасывают соломенные лапти, они летят высоко вверх. Эти лапти немецкие солдаты натягивают на сапоги для тепла.

Когда видишь, как среди боя такая эрзац-калоша кувыркается в воздухе, — невольно рассмеешься, даже тогда, когда губы обветрены до кровоточащих язвочек.