Чтение онлайн

Гриша за работой тихо напевал, изредка его пение переходило в посвист. И тогда сразу же, как резкий удар кнута, в затылок его впивался недовольный взгляд деда. Гриша тут же умолкал и украдкой посматривал на дедушку, который снова читал свою газету.

И опять шуршала картошка о большую самодельную терку и одна за другой шлепались на рушник горячие, вкусно пахнущие оладьи.

Картофельные оладьи, а по-морочански млынци — самая любимая, праздничная еда полешуков. В домах с большим достатком их макают в сметану, в мед, в масло, в котором плавают ломтики поджаренного, зарумянившегося творога. Никакой сдобы, никаких печений даже зажиточные полешанки не знают, потому что им некогда было заниматься какими-то выдумками. Стряпать что-то особенное могли только паны, за которых все делают слуги. А простой мужичке надо встать чуть свет, поскорее накормить семью и первой выйти в поле. И пусть не судят полешанку за то, что на целую сотню лет отстала она в кулинарном искусстве!

Оладьи уже были перемазаны маслом и в огромной глиняной миске задвинуты в накаленную печь, из которой выбрали на шесток жар. Оляна, глядя в зеркальце, вмазанное в коминок, покрывала голову белым с голубым горошком платком, когда в сенях звякнула щеколда и послышался тихий, осторожный стук в дверь.

В Морочне никто не стучался, входили, как домой. Поэтому все сразу поняли, что это он.

Антон вошел тихий, смущенный. На широком ремне через плечо у него висел огромный ящик, обитый кожей. На ящике сверкали белые железные угольнички, замочки и какие-то кнопочки.

Поставив ящик на лаву и тяжело вздохнув, будто обрадовавшись, что наконец-то сбросил с плеч свою нелегкую ношу, Антон не спеша и торжественно проговорил:

— Ну, здравствуйте в вашем доме! — Подойдя к столу, подал хозяину свою огромную, увесистую руку с жесткими, словно дублеными пальцами. — Доброго вам здоровья, Конон Захарович. Вот и пришлось увидеться, хотя уже и не надеялся попасть в родные края.

— Здравствуй, Антон. Здравствуй. — Выйдя из-за стола, Конон Захарович сердечно пожал руку гостя. — Спасибо, что не забыл. И жил, по всему видно, добре, а родного кута не забыл.

— Не забывается он, родной кут. Хорошо живешь или плохо, а родимая сторонка тянет, вечно кажется самой лучшей на свете…

— Что правда, то правда, — с грустью согласился дед, видно вспомнив свои давние скитания по чужим просторам. — Садись, Антон, рассказывай, где бывал, что видел…

Антон подошел к Оляне, которая все стояла у печи и прятала от отца глаза, тихо поздоровался и спросил, где же Гриша.

— Да вон он сидит. Не узнал?

— Тю! Так это он?! Грыць! Так ты ж вот таким был, как я ушел в Советский Союз. — Антон показал рукой чуть выше пояса и, обратившись к Оляне, спросил: — Это что ж, ему уже шестнадцать?

— В октябре исполнится.

— Здравствуй, Григорий, здравствуй. — Антон солидно, как равному, протянул руку.

Грише показалось, что рука его попала в огромные железные клещи. Пальцы слиплись. Но он и виду не подал, что больно. Гость сам догадался:

— Рука у меня чугунная. — Антон виновато качнул головой. — Раздавлю пальцы, нечем будет играть, а я ж привез тебе… — и не досказав, что именно привез, Антон подошел к своему черному ящику.

Дед Конон еще сильнее выкрутил фитиль. Один рожок белого пламени вытянулся, покраснел и стал чадить. На стекле сразу же появился черный язычок сажи. Но никто не замечал этого, все смотрели на загадочный ящик.

Раскрыв ящик, Антон вынул огромную, сверкающую белоснежными пуговками гармонь и на вытянутых руках поспешно поднес ее Грише.

— Вот, учись играть по-настоящему, — просто, как о чем-то обыденном сказал он Грише. — Я хотел подарить тебе такую штуку еще тогда, при панах, да не за что было купить, сами знаете, каким я был неудачником. Называется эта гармонь баяном.

Гришу бросило в жар. Он слышал это волшебное слово по радио. Но не имел представления, что за ним скрывается. Изумленно, со страхом, словно на какое-то колдовство, смотрел он на множество пуговок, сверкающих ослепительной белизной. Ему казалось, стоит прикоснуться к этой волшебной штуке — и перед ним распахнутся необычайно широкие ворота и он войдет в новую, неведомую и чудесную страну.

Баян!..

Гриша обескураженно глянул сперва на мать, которая концом платка вытирала слезы и молчала. Потом повернулся к деду.

Конон Захарович стоял посередине комнаты и в недоумении широко расставил руки, словно хотел сказать: «Да что ж оно такое!»

— Бери! — тряхнул баяном Антон. — Я недавно получил большую премию за осушение болота и купил тебе.

— Мне? — как во сне, переспросил Гриша и вдруг схватил баян. Сел на лаву, положил инструмент на колени.

Взял аккорд. Растянул мехи. Комнату взбудоражила безалаберная, резкая мешанина звуков. Гриша наклонился, прижался головой к инструменту и все быстрее, и все нетерпеливее начал пробовать одну за другой белые, как лепестки лилии, пуговки ладов.

Но указательный палец, расплющенный полицейской дубинкой, захватывал сразу по две пуговки, и получались совсем не те звуки, какие были нужны.

Нервными, порывистыми движениями Гриша накинул ремни на плечи, уселся поудобней и дрожащими от нетерпения пальцами стал приспосабливаться играть большим и тремя здоровыми пальцами. И только теперь он по-настоящему понял, что значит для музыканта палец. Испорчен один только палец, а играть невозможно. Он, этот раздавленный указательный палец, связывал движение всех остальных, точно был самым главным на руке.

Зимой, когда разбитые пальцы зажили, Гриша пробовал играть на гармошке проходившего через село слепого. Немного послушав эту игру, слепой забрал свою тальянку. «Я слепой и то не нажимаю на два лада сразу. А ты зрячий, а давишь, как медведь клопов! — упрекнул он. — У тебя пальцы не для музыки!»

Ничего не сказал тогда Гриша слепому. Не стал оправдывать свои пальцы. Но понял, что больше ему на гармошке не играть. И перестал ремонтировать разбитую полицейскими тальяночку, с которой провозился уже немало вечеров.

Зимой после этой встречи со слепым, бывало, услышит музыку или песню девичью, под сердце так и подкатит: схватил бы гармонь, растянул бы! А глянет на пальцы — в глазах потемнеет. Сцепит зубы, пошлет проклятие коменданту и где-то скрывающемуся Левке Гире. Да и только.

Но почему сегодня не удержался, взял в руки баян? Почему не отказался сразу же?

Гриша все нетерпеливее, все отчаяннее пробовал играть расплющенным и почти бесчувственным указательным пальцем. И чем больше распалялся, тем больше верил, что найдет способ, приноровится нажимать покалеченным пальцем только одну пуговку. Не отказываться же от такого чудесного, многозвучного инструмента!