Стожок на поляне

Хвоя, мох под ногами; малохоженый гулкий бор. Белка скользнула с ели на ель. Поёт дрозд на суку. Прохлада рассветная. Гуще туман; лес расступился - река. Курится пар над медленной водой. За туманами вдали, в выси - розовеет. Вот-вот выстелется малиновая полоса. По липкой тропке - к пристани с настилом гнилым. Прилепилась пристань к глинистому откосу; кругом вязы торчат: обломанные, дуплистые. Отжили. Но как уместны!

Заскрипели под ногами доски. В открытой будке сторож сидит. Он же - и матрос причала, и кассир. Тщедушный старичишка в тельняшке. С газетой

«Социалистическое земледелие» за 14 июля 1931 года.

– Моя пришла. Здоров утро говорит!

Не отвечая, старик поскрёб в бороде, разгладил на тощих коленях газету.

– Моя на Самара нада!

Сторож ещё добрых три-четыре минуты не отрывает глаз от газеты. Наконец поворачивает голову. Исподлобья глядит.

– Что твоя читал? Что сердитый так?

Старик втянул воздух, отхаркнулся, пустил плевок через весь дебаркадер.

– Не понять тебе наших делов, приблудный ты человек.

– Э-э, зачем твоя обижает? Сидорка давно на Волга. Тут лес, и Сидорка в такой жил! Урман.

– То-то и дело, что урман, - сторож сложил газету, спрятал под тельняшку.
– По-людски говорить не выучишься. Смыслу в тебе нет! И душевного отклику!

Быстро тает туман. Солнце. Внизу по реке - островки; по правому берегу - сосновый мачтовый лес, по левому - поля, деревня. А по реке вверх, за водной далью, горы под шафранным небом. Царёв Курган. Стенькин Утёс. Жигули.

– Ты, Ложкарь, - угрюмо сказал старик, - от кормильца свово, от Егора Федорыча, отрёкся. А Рогнедку вскормил, чтоб сластиться ей. Тебе сколь? Полста годков, поди? А ей шешнадцать, али и тово нет ещё?

– Э-э, твоя злой! Егор кулак был! А Сидорка батрак был! Твоя как враг говорит.

Старик егознул на лавке, зырк-зырк по сторонам, закрылся в будке. Ух, язык клятый, чтоб те отпасть! Через минуту выглянул:

– Сидор, тебе до Самары? Ты билет не бери, я тебя так пущу, - и потряс газетой.
– Думаешь, про чего в ней разбираю? Про мироеда, врага! Как нам с тобой его изничтожить! Ты, Сидор, учти моё понятие.

Когда низкорослый мужик в заплатанной, до колен, рубахе, обшитой красной лентой, отошёл к перилам дебаркадера, сторож прошептал:

– Язви тя! И откель только попёрла эта чума...

Колотьё в груди. Господи, оборони... Возле Воздвиженки один из таких вот шатался - лесной объездчик... всё самогонку искал. А после - на-а! Револьвером машет! Уполномоченный РИКа... Брата с пятерьмя детьми - за двоих лошадок и телков двоих - на Соловки!

Сверху шёл похожий на торт «Марксист» - бывшая «Франция» известного до революции пароходного товарищества «Кавказ и Меркурий». Борта розово-палевые, палубные надстройки - цвета сливок. Колёса завращались в обратную сторону, гася инерцию, взбивая плицами рыжеватую пену. Сторож намотал канат-чалку на тумбу.

На палубе, к носу ближе, стоял внушительного облика полный человек в чесучовом френче. Выбритое лицо спокойно-тяжёлое; глаза маленькие, глубоко сидят, друг к дружке близёхонько. Остановились на плосколицем мужике в заплатанной рубахе: смоляные, с резкой сединой волосы закручены в косицу, усы вислые, бородёнка жидкая.

– Эй, Сидор, садись в каюту!
– сторож хихикнул, оглянулся.

Закинув за спину мешок, человек в рубахе до колен поднимался по тропке от дебаркадера.

Из-за ветвей следил, как отваливал пароход, как, бурля воду, пошёл вниз. На палубе с десяток пассажиров.

Всплески поднятых волн, щёлканье клестов в бору; медно-красные стволы - один другого стройней. Всё звончей щебет бесчисленных птах.

Солнце взошло. Орёл в выси пролетел к Стенькину Утёсу; божья коровка на рукаве - пунцовая бусинка.

Жарко; манит вода искупаться. Шныряют над ней ласточки-береговушки. К чайкам, что над водой зависли, мерно помахивая крыльями, ворона присоседилась. Неуж собралась нырнуть за рыбёшкой?

.

Лодка ткнулась в песчаный берег. Рыбак, по пояс голый, провяленный на солнце, в закатанных портках, спрыгнул в воду. Спутанные ржавые волосы, кадыкастая шея.

– Ложкарь, пособляй давай! Бери бредень. Счас другой конец заведу, авось вытянем чего!

Человек в заплатанной рубахе скинул мешок, торопко засеменил к рыбаку, ухватил кол с привязанным краем латаного-перелатанного бредня. Рыбак оттолкнул лодку веслом, погнал против течения, напрягаясь мускулистым телом; растянул бредень во всю длину.

– На воблу одна-то надёжа, Ложкарь! Согнали скотинку в обчее стадо, а Степуган-пастух, прощелыга, как ты. Ни кола, ни шавки!
– вытолкнув лодку на мель, рыбак давал течению выгнуть бредень полукружьем.
– Степуган-то до зорьки пьянёхонек, овечки падают, коровёнки бредут куды ни глянь - голоднющие! Лепёхи с корой печём. Не уродится картошка али выгребут - побираться пойдём.

Плосколицый прищурился.

– Э-э, Тихон! Лес большой. Гриб кормит. Ягода кормит. Урман знать нада. Волю хотели, урман остался...

– Ты заходи в воду-то, чудь лесная!
– рыбак выругался.
– Тяни враз!

Охнув от натуги, вытащили бредень. Забились плотва, башклейка, краснопёрки, окуньки; с дюжину - лещей, воблин. Рыбак, бегая, хватал рыбу, кидал в лодку. Когда последнего подлещика бросил, обернулся:

– Ты, Ложкарь, опёнком проживёшь! Чай, и сети от Егора Федорыча есть. Рогнедка пособит! Ночью рыба-то у берега вся. Порыбачите - и под кустики, порыбачите - и...