Страх
Шрифт:
Выпил я молока, пожевал хлеба, вкуса не чувствуя...
Сентябрьское солнце за окном разошлось по-летнему. Разморило меня, пока сидел. Потому я разделся, завернулся в одеяло и уснул.
Кошмары меня не мучили. Зато, проснувшись, я увидел над собой Настю.
– Что, Настенька?
– пробормотал я в том невнятном состоянии, какое бывает, если поспишь днем.
Что-то мелькнуло в карих глазах девушки. Мелькнуло и пропало, сменившись обычным спокойным выражением.
– Одевайтесь да пойдемте, покушаете!
– сказала она.
– Угу! Спасибо!
– поблагодарил я, но остался лежать, ожидая, пока она выйдет.
Но Настя не вышла, лишь отошла к двери, все еще не спуская с меня глаз.
Да. Сплю я, надо сказать, нагишом. Стеснительным себя не считаю, но тут отчего-то смутился. И выйти ее попросить неловко: они ж тут запросто вместе в баньках, да и...
Словом, не попросил. Откинул одеяло, встал, трусы натянул поспешно, за брюки взялся... Тут уж она вышла. Странная, верно, девушка? Или - нет?
Со сна мне все каким-то звонким и ненастоящим виделось.
В большом доме, войдя в незапертую дверь, я по темноватому коридорчику прошел в столовую. Знал, у Леха так заведено: двое, трое, хоть в одиночку - на кухне не если. Только в столовой. Так еще дед Алексеев завел. Стол был накрыт и к своему, незначительному впрочем, удивлению, я увидел на нем запотевшую бутылку водки.
– Это еще зачем?
– спросил я.
Для порядка. Не возмущаясь, не протестуя,- любопытствуя.
– Нужно!
– твердо сказала Настя и указала мне мой стул.
Правильно: не помешало. Напротив, опростав пару зеленых стопочек я, как будто, оттаял изнутри. Заговорил о жизни своей недлинной, где был, что видел. Про юг, про север с западом.
– Кстати,- говорю,- вкусно ты свинину готовишь! Верь мне, я уж ее всякую ел! И кабанятину. В Прибалтике. Там кабак один есть, кабанятину и медвежатину подают. Я и то, и другое попробовал. И скажу: что кабанятина, что медвежатина, считай,- та же свинина. Ну да вам здесь медвежатина не в диковинку. Вы ж... и осекся.
Лицо Настенькино окаменело. Что ж я сказал такое?
Вспомнил! О Господи! Ляпнул, дурак пьяный!
– Выпьем!
– говорю. И быстренько, глаза спрятав, водку расплескал.
Скушали, не чокаясь.
Лицо Настенькино порозовело еще, хоть и прежде румянец у нее был отличный. Даже глаза как-то пошире стали. Нет, она симпатичная! Так-то я скуластеньких не люблю: есть в них что-то плебейское. Это не я, это приятель мой говорит. Я и сам не из бояр-дворян. Оба деда - как есть, мужики. Да только посмотрел я на Настеньку иным взглядом. Увидел и шею голую, стройную, и грудь большую, и плечи широкие, но не жиром заплывшие, как бывает, а развернутые красиво, надменно даже.
" Какие ж ноги у нее?" - подумал. Никак не вспомнить. Длинные, наверно, раз высокая.
"Все,- думаю.
– Надо уходить!"
Встал.
– Спасибо,- говорю,- Настенька, за хлеб-соль-угощение! Пойду я. Как-то мне нездоровится.
– Как скажете!
– отвечает. И тоже встает.
Проводила она меня до дверей. А в сенях, в темноте, уж не знаю, как вышло, - я ее обнял. Обнял - полбеды. Да только она сразу прижалась ко мне телом, меня к себе прижала. Да не просто так: с дрожью, с всхлипом, со взлаем каким-то. И сильная же девица!
Сам я тоже парень крепкий. Росту немалого. И не ощути я тогда этой ее силы, почти не уступающей /а, может, и не почти/ моей собственной, повернул бы назад, в дом, зацеловал бы девушку...
Но сила эта меня насторожила. Высвободился не без труда.
– Прости, Настенька! Водка кровь баламутит!
– и быстро-быстро за дверь.
– Спокойной ночи!
И, едва не бегом, в свой домик. Дверь на крючок и в постель.
А сон не идет. Днем отоспался. И мысли всякие.
Чего ж я испугался? Девушки испугался?
Порылся в себе: точно.
Ее.
Не того, что привяжется. И не того, что отец ее, неровен час, вернется. Ее самой! О, Господи!
Долго ворочался. Или - недолго? Бессонное время - длинное. Уснул.
И проснулся.
Сидит.
Сидит, родимая, на стульчике рядышком. Лампочка не горит, но на столе свеча теплится. На плечах - платочек коричневый.
– Как же ты попала сюда?
– спрашиваю. Помню ведь: дверь затворял.
– Трудно, что ль, крючок откинуть?
И не улыбнется.
– Что ж мы теперь делать будем?- говорю.
– Тебе лучше знать!
А сама тапочки скидывает и на кровать ко мне забирается.
Забирается, садится у меня в ногах. Свои, в коричневых носочках шерстяных, под себя подбирает, юбку на коленки круглые белые натягивает, сидит, смотрит.
О, Господи!
Сел на постели.
Руки на плечи ей кладу:
– Настя!
Сидит. Ладошки под себя подложила. Молчит. Тихая. Покорная. Вот-вот, именно! Покорная!
Гляжу на нее, а в голове почему-то вопрос вертится. Про Саёныча. Был он с тобой? Не был?
Вот дурень! Совсем одичал! К нему девушка пришла! Сама пришла, хоть и не блядь, уж это видно!
– Настенька!
Взял в руки лицо ее, в глазки заглянул:
– Настенька! Лапушка!
Что-то свеча горит больно ярко! Задуть?
И вдруг как закричал кто-то внутри:
"Нет! НЕТ! Не задувай!!!"
Должно, лицо у меня изменилось.
Но и у Настеньки переменилось что-то. Ручки из-под себя выпростала, за плечи меня взяла, потянула к себе. Ох, крепкие пальцы у нее! Лицо ее ко мне приблизилось да вдруг - как потекло... Господи! Я отшатнуться хотел - пальцы, как клещи. И все. Обессилел. Как помертвело внутри. Враз части свои мужские ощутил: страшно!