Страх
Шрифт:
– Наповал!
– оглушил "альфовец".
Тулаев посмотрел на замершее на том берегу тело, и муть вернулась в голову. Дым огромного, заполнившего все вокруг костра втекал через уши в голову, смешивал в ней все - мысли, слова, желания, чувства. Тулаева не осталось в Тулаеве. Жил только дым. Нет, одно слово все-таки уцелело в этом дыму. Оно пульсировало развороченной раной: "Убил! Убил! Убил!" Оно заставило Тулаева упасть на колени и скорчиться над просохшей травой.
– Что с вами, та-ащ майор?.. Что с вами?
– склонился над ним "альфовец", боящийся даже тронуть за плечо старшего по званию.
– Уйди на-а-а хрен!
– заорал в землю Тулаев.
Дым разорвал голову, хлынул по горлу в желудок, вывернул
его. Изо рта пеной вывалилась рвота. Она должна была быть
коричневой, под цвет кофе, но оказалась черной. Слезы
ослепили глаза. Тулаев рвал впервые в жизни. Он не рвал даже
после морга, куда их водили на учебных занятиях, чтобы они привыкали к виду трупов. Но те мертвецы казались пластиковыми и ненастоящими, а на том берегу реки лежал на песке впервые в жизни убитый им человек. И он знал его. Он был не пластиковым. Он был настоящим.
В "горячих точках", по которым их гоняли в последнее время, снайперов приучали работать по камуфляжным пятнам. И с расстояния не меньше километра. Тулаев "цеплял" оптикой такое пятно, срезал его выстрелом, и пятно замирало. Но он так ни разу и не узнал, убил ли он хоть раз какого-нибудь боевика. Замирали пятна, а не люди. И вот теперь, кажется, впервые в жизни так близко он увидел убитого человека. Убитого им человека.
– И... и... иди к ко...командиру группы, - стерев пальцем блевотину с губ, все-таки прохрипел Тулаев.
– Пу... пусть заберут его...
– Есть, - тихо ответил "альфовец", посмотрел на тот берег
реки и вскрикнул: - Он ползет! Он ранен!..
44
Ствол "макарова" уже давно остыл, но Тулаев упрямо не засовывал пистолет в кобуру, как будто если бы он засунул его, то стал бы соучастником чуть было не совершенного убийства. А так оно вроде бы лежало пятном на одном лишь пистолете.
Рядом с Тулаевым два огромных "альфовца", тот, которого он уже считал своим, и новый, прибежавший с группой на берег реки, несли Наждака на парусиновых носилках. Сквозь бинт, плотно обмотавший грудь, темным пятном проступала кровь, и чем сильнее она проступала, тем бледнее становился Наждак.
– Зря ты, мент, - в небо простонал он.
– Мы б тебя не убили...
Тулаев меньше всего хотел разговаривать. Старый стыд за потерю сознания сменился стыдом за рвоту, и, глядя на спину-стену своего "альфовца", он мысленно просил эту стену, чтобы его рвота осталась тайной.
– Сукой буду, не убили бы...
Тулаев никогда не думал, что террористы бывают такими нудными. Что значит, не убили бы? Накормили бы и отвезли на машине в Москву? Или "не убили" означает "сам бы от голода помер"?
– С какого "ствола" ты в меня попал?
– не унимался Наждак.
– С "макарова" не попадешь, - заметил он пистолет в руке Тулаева.
– Мистэры полицейские, это - он! Он!
– закричала на весь двор американка, как только носилки поравнялись с распахнутыми воротами.
– У-у, крыса!
– простонал Наждак и закрыл глаза.
Золотая цепь на его груди смотрелась петлей.
– Это - терьорист!.. Он привьязал мэнэджэра мебелний фабрика! Он привьязал рабочий! Он! Он! Он переговори вель с полициа! Йес, йес!..
– и забормотала что-то на рыкающем английском.
– Успокойте ее!
– потребовал от американцев Межинский.
– Это же истерика!
Мистеры в элегантных костюмах взяли Селлестину под руки и
молча, как арестованную, повели к машине. А из нее выбрался
парень в многокарманном жилете, вскинул к лицу черный кирпич
фотокамеры, и все другие звуки во дворе тут же были
оттеснены жужжанием моторчика, переводящего пленку после каждого щелчка.
– Идиот, - прошипел Межинский, резко отвернулся и вышел из поля зрения камеры.
– Прекратите съемку! Это запрещено!
Один из "альфовцев" шагнул к жилету, и фотоаппарат послушно нырнул в кофр, висящий на боку журналиста.
– Терьористов било ишчо двойе!
– обернувшись, крикнула Селлестина. Один есть тожже мушщина... Только он "блю"... По-вашьему - "холубой"! У ньего длинни нос и мягки голос...
– Вы успокойтесь, - издалека ответил Межинский и отер пот
со лба.
– Мы еще предоставим вам время для дачи показаний.
Худенькая Селлестина вырвала свою левую руку из цепких
пальцев одного из сопровождающих, повернулась уже в сторону
Межинского, которого она восприняла как единственного заинтересованного слушателя своей речи, и ему же прокричала:
– Третия в группе - дэфушка!.. Отшень красиви дэфушка! Она есть йестеди приесжал сьюда, потом уехал!
– Да успокойте вы ее!
– повторно приказал Межинский.
Мистеры бесцеремонно согнули Селлестину в поклоне и воткнули на заднее сиденье машины, где на ней тут же повис жилетный парень. Хлопнула дверца, и стало так тихо, будто американка утащила с собой внутрь автомобиля все звуки двора.
Взглядом Тулаев проводил носилки с Наждаком, уплывшие на улицу, и тут же сунул пистолет в кобуру. Наверное, требовалось объяснить свое отсутствие во дворе Межинскому, но меньше всего сейчас хотелось что-то объяснять. Язык казался тяжелее ног, которые он еле переставлял.
Обходя группу "альфовцев" и одновременно этой же группой отрезая себя от Межинского, Тулаев поднялся по ступенькам в дом, вошел в правую комнату. В ней все еще горел свет, но то, что она была полна людьми в штатском, сразу сделало ее какой-то другой. Тулаев недоуменно провел взглядом по фигурам, столкнулся глаза в глаза с седым следователем Генпрокуратуры и ощутил, как неприятно в комок сжалось сердце.