Чтение онлайн

Путь до Рима занял два дня. Два дня рваного сна на заднем сиденье, пока второй ведёт. Два дня дешёвого кофе на заправках и ноющей боли в плече Хавьера. Воздух в комнате мотеля был спёртым и плотным. Он пах хлоркой, застарелой сыростью и дешёвым табаком, въевшимся в синтетические шторы.

Единственная лампочка под низким потолком, защищённая мутным стеклянным плафоном, монотонно гудела, отбрасывая на стены дрожащий, больной свет. В этом свете всё казалось нереальным, вылепленным из серого воска. Особенно Люсия.

Она лежала на кровати, укрытая тонким одеялом с выжженным сигаретой пятном. Её лицо, обращённое к потолку, было безмятежным, почти неживым. Дыхание едва заметно приподнимало грудь. Для Хавьера она была центром этой убогой вселенной. Точкой отсчёта. И концом всего.

Он сидел на стуле в углу, привалившись к обшарпанной стене. Боль в плече была тупой, ноющей константой. Она расползалась по руке, напоминая о Неаполе, о предательстве, о собственной глупости.

Он снова и снова прокручивал в голове сцену в катакомбах: её холодные, деловитые руки, игла, впивающаяся в кожу, и то, как его тело свело от паники, отказавшись подчиняться. Он стиснул зубы. Доверие, едва наклюнувшееся между ними, было разорвано. Теперь их связывала только необходимость. Вынужденный союз двух загнанных зверей.

Лена сидела на краю второй кровати, сгорбившись. Её обычные наушники, белый кокон, защищавший её от мира, лежали рядом на тумбочке. Без них она казалась уязвимой, оголённой.

Её взгляд был прикован к экрану одноразового телефона. Она держала его в обеих руках так, словно это был детонатор. Костяшки пальцев выступили под кожей белыми бугорками.

Хавьер наблюдал за ней. За последние часы она почти не двигалась, превратившись в ещё одну статую в этом мавзолее на обочине римской окружной дороги. Она не смотрела на Люсию, не смотрела на него. Только на светящийся прямоугольник в своих руках.

Что-то было не так. Его солдатские инстинкты, притуплённые болью и усталостью, подали сигнал тревоги. Он следил за отражением экрана в её пустых глазах.

И тут она начала говорить.

Не ему. Не себе. Просто в пространство. Тихий, срывающийся шёпот, лишённый всякой интонации.

— Площадь комнаты — двенадцать целых четыре десятых квадратных метра. Погрешность — ноль целых две десятых. Текстура обоев — винил. Частота мигания лампы… один и три десятых герца. Пульсация… нестабильна.

Хавьер напрягся. Рука сама легла на рукоять пистолета, лежавшего на коленях. Это была не Лена. Это был аналитик Орлова в состоянии системного сбоя.

Он видел такое раньше, в Африке. Когда радист после трёх суток боя начинал в эфир зачитывать состав сухого пайка. Защитная реакция мозга, уходящего в перегрузку.

— Вероятность обнаружения в ближайшие шесть часов — сорок один процент. Вероятность… вероятность… — её голос прервался, словно кончился завод.

Она замолчала, но губы продолжали беззвучно шевелиться. Взгляд упёрся в грязное пятно на ковре.

Хавьер медленно поднялся. Каждый сантиметр движения отзывался болью в плече. Он подошёл к ней, двигаясь плавно, как к раненому зверю. Он был в двух шагах, но она его не замечала.

— Что это? — его голос был тихим, но в нём не было и тени сомнения. — Новая игра? Получила приказ от своего Воронова?

Она не ответила. Взгляд был стеклянным.

— Дай сюда.

Он протянул здоровую правую руку. Реакции не последовало. Тогда он, поморщившись от боли и стараясь не тревожить раненое плечо, наклонился и правой рукой аккуратно разжал её сведённые судорогой пальцы, вынимая телефон. Она даже не попыталась его удержать.

Экран был ещё активен. Короткое сообщение в зашифрованном мессенджере. Никаких имён, только сухие, безликие слова.

«Объект «Пациент 4Б». Протокол жизнеобеспечения изменён на минимальный стандарт. Все дальнейшие запросы через официальные каналы. Семёнов».

Хавьер перечитал. И ещё раз. Слова были ему незнакомы, но их смысл лёг на плечи холодной тяжестью. Это был не отчёт. Это был приговор.

— Кто такой «Пациент 4Б»? — спросил он, не повышая голоса. — Говори.

Она медленно подняла на него глаза. В них не было страха или хитрости. Только выжженная пустота. Словно он смотрел сквозь неё на стену.

— Мой брат, — сказала она. Голос был чужим, надтреснутым. — Его зовут… Миша.

Слово «Миша» прозвучало так, будто она произносила его впервые за много лет. Хрупкое, как старое стекло.

— Воронов… он знает. Он всегда знал. Он использует его… — её взгляд снова расфокусировался, соскальзывая с его лица на стену. — Давление в шинах автомобиля за окном… примерно две целых одна десятая атмосферы…

— Хватит этого дерьма! — рявкнул Хавьер. Он не хотел кричать, но это вырвалось само собой. Он схватил её за здоровое плечо, встряхнул. Острая боль прострелила его собственную руку, заставив стиснуть зубы, но он не ослабил хватку. — Сосредоточься! Что Воронов сделал?

Её глаза снова сфокусировались на нём. В их глубине что-то треснуло. Плотина рухнула.

— Он его убивает, — прошептала она. — Медленно. Чтобы я вернулась. Чтобы я привела тебя. И её.

И её прорвало. Слова посыпались — сбиваясь, перескакивая с одного на другое, без всякой логики и структуры. Она рассказала ему всё. О младшем брате, гениальном программисте, который попал в мясорубку одной из постсоветских военных программ. Об аварии, которая превратила его в «Пациента 4Б» — тело в вегетативном состоянии в закрытом ведомственном санатории.

Она рассказала, как Воронов завербовал её, предложив доступ к технологиям и надежду на исцеление в обмен на её талант. Что её работа на СВР была не выбором, а единственным способом поддерживать жизнь в брате. Она была не сотрудником. Она была заложницей.

Хавьер слушал молча, не перебивая. Каждое её слово било точно в цель. Он думал, что она — игрок. Кукла в руках Воронова. Но она была такой же пешкой, как и он сам. Просто её цепи были невидимы.

— Протокол «Эхо»… — продолжила она, её голос стал тише, сосредоточеннее. Она цеплялась за технические детали, как утопающий за обломок доски. — Это не архив. Это… оружие. Создатель «Шума», Кассиан, он был гением и чудовищем. «Эхо» — его последнее творение. Оно не просто подавляет сигнал. Оно взламывает лимбическую систему носителя и транслирует его самое травмирующее воспоминание. Создаёт волну психической агонии.