Шрифт:
Людмила Бубнова
Стрела Голявкина
Журнальный вариант
Цена
1
К славе надо стремиться целенаправленно, торопиться, пока жив-здоров, заботиться, чтобы, не дай бог, не прошли мимо, не забыли, не опередили, напоминать о себе беспрерывно...
А он?..
Я встретила на улице Бориса Алмазова, талантливого, толкового, всегда открытого к разговору.
– Голявкин - чуть ли не единственный настоящий писатель начиная с шестидесятых. "Добрый папа", "Полосы на окнах", "Ты приходи к нам, приходи" - литература мирового масштаба, - говорит Алмазов.
Я не привыкла к столь открытым высказываниям, не верю своим ушам: вдруг он говорит мне просто приятные слова?
– А ты почем знаешь? Писатели ведь друг друга не читают.
– Я все читаю!
– утверждает Алмазов.
– А которые настойчиво считали себя первыми - элементарные снобы, видно в каждой строчке.
Я пересказала разговор Голявкину.
– Как ты относишься к таким словам?
– спрашиваю.
– Вдруг он лукавит?
– Хорошо отношусь, - говорит Голявкин.
– Я сам так же считал, когда писал...
Вот, оказывается, какое уверенное тщеславие хранится в молчании! Но этот писатель, как ни странно, сам сторонится своей славы. Будто боится: за то, что раз публично похвалят, определенным образом придется благодарить всю жизнь. Он все время, я замечала, уходит с общественной арены в скудное пространство своей квартиры, будто прячется в лоне семьи. И пишет пером или кистью. Дом у нас - основное рабочее место днем и ночью: мы отдыха не знаем, стол и пол засыпаны бумагами, завалены красками, стены завешаны и заставлены холстами (не шкафами, не мягкими креслами и диванами - у нас все это не помещается, совершенно некуда ставить).
Однажды на писательском собрании его случайно выбрали членом правления. На заседании правления представитель обкома по идеологической работе предложил кандидатуру на пост председателя. И все единогласно за нее проголосовали. Кроме Голявкина. Именно безоговорочное согласие его покоробило. Он ушел с заседания и больше ни на одно не ходил.
Он думал, наивный, что ценить его должны за творчество, а не за другую деятельность.
2
Мне обидно, что он недооценен.
Я видела: среди множества писателей он чуть не единственный имеет в литературе свой неповторимый стиль. Разве такое не ценно? Должно быть ценно, уже потому, что редко.
Удивительное дело: среди целого сонма балбесов - его родни, моей семьи, кучи родственников, массы соседей - только один человек сумел стать писателем и художником с академическим образованием. Кстати, с высшим образованием среди родственной толпы найдется не один. Но занимаются все, по-моему, только собственным обменом веществ - таков у них темперамент.
Я видела, что он и среди своих один. А один человек, как мы узнали от Хемингуэя, "не может ни черта". Кроме меня, ему некому было помочь, и я всегда была с ним солидарна.
3
Подросток сын, созерцая домашнюю обстановку, живя и страдая в ней изо дня в день, наконец однажды недобро сказал:
– Вы все время работаете, а настолько нищие, что у вас нечего даже украсть.
– Картины и книги - большое духовное богатство, - защищалась я.
– Сколько стоит?
– Со временем должно стоить миллионы.
– Когда? Никто же не видит...
– Может, лет через сто.
– Может, через двести?
– Может, через тысячу, я точно не знаю.
– Значит - никогда!
– Сейчас нам некогда. Видишь, работаем. Не переживай: ты не голоден, одет. Беспокоиться тебе не стоит, - объясняла я отсутствие достатка в семье.
4
Пока сборник "взрослой" прозы ждал выхода в свет, шла беспрерывная работа для детей: много сил и времени отнимала прекрасная сфера - детская литература. Там выходили книга за книгой, Голявкин становился хрестоматийным автором.
А сборник "взрослой" прозы в конце концов все же вышел, но не скоро. К тому времени в активную взрослую жизнь вошли новые поколения, для них "взрослое" творчество этого писателя звучало уже отдаленно. Задержка оборачивалась пресловутой недооценкой. Идеологическим службам именно того и надо было.
5
– Недооценен - это не совсем точно, - уточняет литературный редактор. Дети принимали Голявкина на встречах очень хорошо. Детский - он всегда был оценен. Что напишет, то и напечатают. Никогда не было, чтобы Голявкина отклонили. В этом смысле нельзя сказать, что он гонимый. Так уж совсем жаловаться - неверно. Но тем не менее к его рассказам, которые он писал тогда, надо привыкнуть, с ходу не скажешь, что это великолепно. Но подготовленный читатель, со вкусом, сразу принимает...
– Как же можно привыкнуть, если в течение сорока с лишним лет всего три-четыре сборника "взрослой" прозы? Слишком мало. Десять лет ждала своего выхода в свет первая книжка. Детским его держат специально, чтобы "взрослым" не стал.
6
Была история о прорыве к массовому читателю, может быть, еще не забытая оставшимися в живых шестидесятниками.
В конце 1981 года журнал "Аврора" предоставил страницы двенадцатого номера жанру рассказа. Голявкин только что написал новый короткий рассказ. Но одного маленького рассказа для публикации мне лично казалось мало. И я достаю из письменного стола написанный в начале шестидесятых рассказик, буквально в одну страничку, который все время считали острым и никуда не брали в печать. Автор уже и сам никуда не пытался его "протолкнуть": как бы чего не вышло, из-за какого-то рассказа совсем не дадут работать.
– Прошло чуть не четверть века, неужели все еще напечатать нельзя? спрашиваю я.
– Не надо!
– сурово сжав губы, говорит Голявкин.
– Ну почему же, почему?..
– Я начинаю спорить, высказывать соображения.
Он молча смотрит на мою суету.
Я перепечатываю текст с дешевой пожелтевшей бумаги на новую, сверкающую белизной. Скрепляю вместе два рассказа и захожу к главному редактору "Авроры" Глебу Горышину. Меня уже знали, я заменяла, по возможности, Голявкина, поскольку работала с ним с самого начала творческого пути.