Стрелочник
Шрифт:
– Значит, все в порядке: водки не пьешь, с женщинами не путаешься, прямая тебе дорога в буддийские монахи… Только знаешь: некоторые и пальцем не пошевелят, а у них и вино, и женщины, и автомобили, и деньги! А тебе нужны руки, чтобы пушки таскать! – Юй говорил, будто учитель на уроке, не волнуясь и не торопясь, а когда кончил, с иронией взглянул в глуповатое лицо собеседника.
Сяо-пи вместо ответа промычал что-то неопределенное. Потом стал сгибать и разгибать. похожие на барабанные палочки пальцы, сдвинул брови и твердо сказал:
– Значит, руки все же пригодятся?
Издалека донесся стук колес, над рощей показался белый дымок. Махнув рукой Сяо-пи, стрелочник помчался по путям и замер у стрелки, подняв красный флажок.
Весь поезд был набит иностранцами – семьями мелких торговцев, детьми служащих, бородатыми стариками в темных чесучовых костюмах и девушками в цветных платьях, тщательно причесанными и напомаженными. Их было человек сто, но когда поезд остановился, никто не услышал характерного постукивания гэта; [5] по раскаленному известняку проскрипели лишь мужские кожаные ботинки. Большинство пассажиров третьего класса выглядывало из окон, не рискуя выйти из вагона.
5
Гэта – японская деревянная обувь.
Притихшие беженцы с горящими от зависти глазами украдкой поглядывали на поезд. По перрону прошел легкий шум: солдаты взяли на плечо винтовки, мокрые от масла и пота, и замерли по стойке «смирно». Голые ноги в плетеных из травы сандалиях были покрыты волдырями.
Жезл передали машинисту, начальник станции в красной фуражке подошел к вагону с охраной и что-то тихо сказал начальнику поезда. Паровоз пронзительно засвистел, стрелочник взмахнул флажком, и поезд, дрогнув, двинулся на восток.
На станции вновь наступила тишина. Был пятый час, короткая стрелка стенных часов в кабинете начальника прошла еще половину расстояния до следующей цифры. Патруль давно сменился. Воспользовавшись свободной минутой, станционные служащие, развалясь на плетеных стульях, потягивали дешевое пиво, сгоняя усталость последних дней и ночей. Беженцы, покорившись судьбе, вповалку опали прямо на полу. Кто-то громко храпел. У стены на руках матери плакал ребенок. Мухи бились о теплое оконное стекло. Где-то тихо стрекотали цикады. Было невыносимо жарко и душно. В небе клубились зловещие тучи, предвещая грозовую ночь.
Неподалеку от дороги в красном кирпичном домике Сяо-пи и его товарищи уплетали оладьи из сладкого картофеля и пили гаоляновую водку, купленную два дня назад. После еды Сяо-пи прополоскал рот и хотел было потянуться, но стукнулся о притолоку, до того низким был домик. Вытирая рот пожелтевшим полотенцем, Сяо-пи первым выскочил наружу, окинул взглядом западный край неба, безмолвную рощу, черные фигуры солдат со штыками, блестящие нити рельсов и зашагал вдоль путей к общежитию станционных служащих. Общежитие – несколько выстроившихся в ряд домиков – лежало в полусотне шагов от станции среди ив и кустарника. Окна были затянуты проволочными сетками. Весело насвистывая, Сяо-пи подошел к ветвистой плакучей иве, растущей перед входом в дом.
Стрелочник Юй, сняв форменную одежду и оставшись в майке, сидел на корточках под деревом и полоскал рот. «Вот и подзаправился, аппетит у меня отменный, – подумал Сяо-пи. – И водка хороша, наверно, выдержанная. Выпьешь глоток – по всему телу тепло разливается». Очень довольный, он уселся на каменную скамейку под ивой, скрестив ноги.
– А бы что ели? – спросил он. – Нынче ведь даже овощей не достанешь!
– Овощей?… Мы ели сазана из Хуайхэ, вчера на базаре купили. Хозяин торопился и отдал чуть не задаром – один цзяо два фэня за цзинь! – небрежно сказал стрелочник и бросил под дерево жестяную кружку. Достав из кармана пачку «Хадэмэнь», он вынул две сигареты, одну передал Сяо-пи, другую закурил сам.
– Молодцы! В такое время достать сазана! Но говорят, в Хуайхэ загубили немало народа. – Сяо-пи держал сигарету между пальцев, не торопясь закуривать.
– Уж очень ты привередлив! Тебе не по вкусу то, что запачкано кровью. А еще был ополченцем, из ружья стрелял. По-твоему, лучше падать в обморок при виде человеческой крови и голодать? – Юй говорил спокойно, со своим обычным сосредоточенным выражением лица.
Сяо-пи слушал молча.
– А я не желаю голодать, да и рыба на мои собственные деньги куплена! Хочу жить в свое удовольствие, только не так, как некоторые барышни или члены разных модных комитетов, которые только и знают, что… Не надо, конечно, обжираться, как скотина!
Сяо-пи внимательно разглядывал узкую золотую полоску меж туч в западной части неба.
– И давно ты записался в ораторы? – опросил он. – Здорово заливаешь! Эти речи я слышал от тебя и раньше, но никак не мог взять их в толк. Ты, как Хуан Тянь-ба или Черный Вихрь, [6] вечно вступаешься за обиженных, только мечей или топора тебе не хватает…
– Что? – Стрелочник подбоченился. – Этого добра везде полно, главное, чтобы поездом руки не отдавило. – Не успел он закончить, как со станции прибежал рабочий и замахал стрелочнику рукой.
6
Хуан Тянь-ба и Черный Вихрь – популярные герои народных сказаний.
– Что там еще?
– Опять звонили по телефону. Перед пассажирским, в пять сорок, с востока пройдет воинский эшелон вагонов на семь-восемь. Начальник велел торопиться. Иди быстрее, уже половина шестого. Плохие вести, говорят, мост через С. разрушен… Идем скорей! – И рабочий убежал, не дожидаясь ответа.
Стрелочник улыбнулся, будто знал обо всем заранее. Он вынес из дома форменный китель и завел большие карманные часы со стальным корпусом.
– Слышал? Ну, пока! – В этих словах, произнесенных спокойным голосом, Сяо-пи вдруг уловил какой-то скрытый смысл.
Юй, не оглянувшись, медленно зашагал прочь. А тучи все сгущались, исчезли последние лучи солнца.
Пять сорок, пять сорок пять – время летело со скоростью самолета. Стоял еще август, смеркалось поздно, но в тот день черные тучи заволокли небо, и, казалось, сразу наступила ночь. Теперь все боялись ее черного покрывала – бескрайнее, мягкое, оно окутывало все: пули, снаряды, сабли, окровавленные трупы.
К западу от станции, возле маленького пятиметрового моста стоял стрелочник, этот странный, непонятный Юй, а Сяо-пи наблюдал за рабочими. Обнаженные по пояс, они носили и складывали возле рельсов мешки с зерном, озимую пшеницу, собранную, точнее, выколоченную интендантством с четырех волостей. Двуколки, многие из которых шли без отдыха двое суток, свезли ее к станции.