Стригунки
Шрифт:
Ребята ушли в самом подавленном настроении. По дороге молчали. Олег сгорал от стыда за свою несознательную мать, и товарищи понимали это.
— Отец у меня лучше, — наконец сказал Зимин. — Я даже вот что думаю. Ведь вы же еще ничего не знаете. У папы очередь на «Победу» подошла. Уже привезли ее! Зеленая! Я попрошу отца, чтобы он кирпичи с завода привез.
— Ну и выдумал же ты, Олег! — ответил Коля. — Вот мухинского попросить — другое дело. На «Москвича» пятьдесят тоже влезет.
Отец Мухина был дома, но съездить за кирпичами отказался. Сказал, что неисправна машина.
«Врет, — подумал Женя. — Вечером куда-нибудь подработать нужно будет — сразу исправная станет». Но ребятам ничего не сказал.
Кирпичи предстояло тащить на себе.
— Ну, ты, я… Зимин… Муха… — вслух размышлял Коля. — По четыре кирпича каждый… Нет, по четыре не унести… Кого б еще позвать?..
И вдруг, не доходя до троллейбусной остановки, друзья встретили Окунева и Желткова.
— Ребята, дело есть! — обрадовался Коля. — Кирпичи надо с завода привезти. Пятьдесят штук. Для изобретения нужно.
Рем расхохотался.
— Желток, ты слышишь? Желток, меня душит смех! Желток, скажи им, кто они!
Валя приблизился к Фатееву и по слогам произнес:
— Ду-ра-ки!
>
Рем взял Вальку под руку, и приятели удалились.
— Колька! — в ужасе прошептал Вася Фатеев. — От Желтка несет водкой!
— Врешь!
— Точно!
Глава тридцатая
В доме академика Окунева Валька Желтков был впервые. Ему здесь все нравилось: и огромные, стоящие на полу старинные часы в футляре красного дерева, и бесчисленный строй книг, разместившихся на полках, которые поднимались к самому потолку, и медвежья шкура, распластавшаяся перед диваном, и даже то, что все эти дорогие ценные вещи были слегка припудрены пылью, словно говоря о том, что они здесь давно и прочно.
В большой квартире, которую занимал академик, уживались предметы самых различных эпох. Со старинного шкафа выглядывала похожая на цветок вьющегося растения яркая граммофонная труба, а рядом стояла новая, сверкающая лаком радиола. Массивные бронзовые канделябры жили по соседству с телевизором.
Валька сравнивал квартиру Окуневых со своей. Его семья жила бедно. Мать зарабатывала мало, а отец, прораб, хотя нередко имел приработки на стороне, все пропивал. Дома из-за этого вечно были скандалы.
Самого академика Желткову удалось увидеть мельком. В коридоре раздался звонок. Шлепая домашними туфлями, открывать дверь пошла Мария Никодимовна — няня, которая нянчила не только Рема, но и его отца. В дверях стоял человек, видимо приехавший из деревни. Постоянно охраняя покой Игнатия Георгиевича, Мария Никодимовна осталась верной себе и невозмутимо ответила, что академика нет доме. Гость оказался человеком стойким. Он громко сказал, что только что в институте ему ответили: «Академик Окунев дома», что он не затем ехал за тридевять земель, чтобы возвращаться с пустыми руками.
Мария Никодимовна тоже не отступала:
— Я вам, гражданин, сказала, что Игнатия Георгиевича нет дома.
— Как это нет дома?! — послышался вдруг голос из кабинета, и в коридоре раздались бодрые шаги.
— Мария Никодимовна, я с вами буду ссориться. Товарищ приехал издалека, а вы его обманываете. Проходите, проходите, товарищ.
Желтков представлял себе академиков старыми, седыми, сгорбленными, в длиннополых сюртуках и черных шапочках, похожих на тюбетейку. А Окунев был высокий и полный. Одет он был в самый обычный костюм. И волосы у него были не седые, а густые, черные. Только на висках они слегка как бы подернулись инеем.
Гость проследовал за Игнатием Георгиевичем в кабинет.
Рем, будто оправдывая «чудачества» деда, сказал:
— Вечно каких-то мужиков водит…
— Картошки, земли понатаскают… И не тронь, главное! Ценность! — направляясь на кухню, добавила Мария Никодимовна.
— Старые всегда чудаки, — поддакнул Валька.
Ребята остались одни. Рем, видя, что многие вещи в доме поражают Вальку, расхвастался. Делая вид, что это для него обычное дело, он достал из шкафа микроскоп и, объясняя, как наводится резкость, заметил:
— Пять тысяч стоит.
Микроскоп был осмотрен, и Рем задумался, чем бы еще удивить нового приятеля.
Рем показал и свою библиотеку. Книги имели совсем новый вид. И не потому, наверно, что Рем с ними бережно обращался, а потому, что попросту не читал. Исключение составляли приключенческие повести.
— А что я тебе сейчас покажу! — сказал Рем. — И куда только Никодимовна лестницу задевала?
Осмотревшись и не найдя лестницы, Рем быстро соорудил из трех стульев шаткую пирамиду и полез на самую верхнюю книжную полку. Стряхивая пыль, которая хлопьями садилась на диван, Рем протянул Вале старые журналы.
— Понятно? «Журнал для мужчин»! Это еще при прапрадеде выпускали. — Рем листал пожелтевшие страницы, с которых на ребят смотрели богато одетые женщины, усатые щеголи, пестрели торговые рекламы.
— Красивая, — заметил Валька, кивая на фотографию какой-то девушки.
— Вот уж женским полом не интересуюсь.
— Я тоже, — нашелся Валька.
Журналы были просмотрены. Перед Ремом опять возникла проблема, чем бы занять гостя. На этот раз выручил телефон.
— Давай позвоним Зимину. Чем он там занимается? — предложил Рем и принялся набирать номер. — Будьте любезны Олега, — солидно попросил Рем, и вдруг его лицо приняло растерянное выражение. — Да я-то тут при чем? Я не виноват! Это Рем Окунев говорит! До свидания, — и смущенный Рем повесил трубку.
— Ну и влип я, Валька! На мамашу Олега нарвался. Она кричит: «Еще один звонит! Весь дом вверх дном хотят перевернуть. Я вам покажу! Вы вместе с кирпичами у меня с лестницы полетите! Не смейте звонить! С толку ребенка сбиваете! Он вам не слесарь!» Ну я скорее трубку и повесил.
— Я видел, что Олег вчера с Фатеем и Женькой Мухиным все шушукались. Что они такое затеяли?
— Игрушки какие-нибудь, — предположил Рем.
— Я слышал, вроде тимуровская работа…
— Чепуха! Вот у меня настоящая тимуровская работа есть! — Рем оживился. — Стань у дверей и смотри, чтобы Мария Никодимовна не вошла.