Чтение онлайн

И, представьте себе, даже при Траяне были мученики, даже при Траяне шли люди, которые заявляли начальству: «Я — христианин».

Если молчишь — никто тебе ничего не сделает. Но эти — приходили в какое-то чувство восторга, умиления, когда они слышали, что такого-то замучили, такого-то отдали диким зверям, казнили на арене…

И одна женщина, очень богатая, у нее был управляющий по имени Вонифатий, [476] она сказала своему правителю, с которым она, конечно, жила: «Знаешь что, мы грешим все время, принеси труп мученика, купи его — палачи продают по дешевке, — может быть, мы опамятуемся и не будем грешить постоянно (а они очень любили друг друга).

Вонифатий пошел туда, посмотрел на эти трупы, ахнул и заорал: «Я — христианин!»

Чиновник говорит: «Слушай, наплевать, что ты — христианин! Я устал. Я целый день работал! У меня рабочий день кончился, я хочу домой».

Тот: «Запиши меня!»

«Приди завтра, тогда я тебя запишу. Некогда, пойми!»

Вонифатий говорит: «Нет! Запиши, чтобы я попал на завтрашнюю казнь».

Тот говорит: «Ну, если ты такой настырный — ладно, я тебя запишу».

Его казнили. И она пришла доставать труп мученика и принесла его. Церковь до сих пор чтит память этого добровольного мученика Вонифатия.

Это уже та самая пассионарная жертвенность, когда люди не стремятся переделать мир, а стремятся переделать самих себя, отдают себя в жертву ради того, что они любят. Вот это и есть великая пассионарность.

В европейской исторической мысли были два взаимоисключающих мнения по поводу того, — как, почему и каким образом — исчезла с географической карты Великая Римская империя!

Например, большой знаток, изучавший историю собственно Византии, — английский историк Гиббон, [477] — считал, что Римскую империю погубило христианство.

Победило ее, уничтожило, и она перестала быть сама собой. В XIX веке, — это век по сравнению с Гиббоном, — такой всё упрощающий, наш Чернышевский утверждал, что это «пришли злые варвары и уничтожили прекрасную Римскую империю». А у нас в XX веке говорили, что ее погубила революция рабов, только не могли узнать, в каком году эта революция рабов происходила. Но никто не спорил, потому что это мнение высказал вождь всех народов, «корифей всех наук». [478]

Но понимаете, когда смотришь поподробнее, то видишь, что даже мнение Гиббона, наиболее компетентное, наиболее мотивированное, оно в общем-то недостаточное.

Константин Равноапостольный [479] дал свой знаменитый Медиоланский эдикт [480] в 313 году. После этого все столетие, весь IV век, Римская империя существовала, правда, она уже не одерживала таких больших побед, ограничивалась, главным образом, внутренними войнами, и победы одерживали римляне сами над собой — одни легионы над другими. Но, во всяком случае, границу по Рейну и границу по Дунаю им удавалось держать. С Персией, в которую превратилась Парфия, унаследовавшая многие парфянские традиции, в IV веке, в общем, они воевали на равных. То — туда, то — сюда.

И потому поставим вопрос так: была ли религиозная война между древним язычеством и новым христианством! Опять-таки если смотришь по годам, то видишь, что война была какая-то странная, да и сомнительно, — была ли она?

Сначала было небольшое количество христианских течений. Гностики выделились, потом Присциллиан [482] в Испании тоже гностическую систему предложил. Его даже — сожгли. А так, вообще говоря, христианство было — монолитом. Но, как известно, любой этнический монолит, с большим зарядом пассионарности, он будет набирать пассионарность и превращаться во все более и более сложную систему. (Л. Н. Гумилев показывает на графике «Изменение пассионарного напряжения этнической системы». — Прим. ред.)

Ну, если здесь, скажем, была единичка, то здесь уже 6, 10 разных церквей и разных направлений. Сначала прибавились — гностики, которых вообще за христиан не считали, хотя они Христа признавали. Потом прибавились ариане. Арий [483] — александрийский пресвитер, очень образованный человек, он сказал: «Если есть Троица, то есть Бог Отец и есть Бог Сын. Отец — сначала, а Сын — потом. Отец выше, а Сын — моложе».

Ему говорят: «Ничего подобного! Это — кощунство! Это разница просто из-за бедности нашего языка. На самом деле, они — равные, как две стороны одного лица, скажем, правая или левая».

Спор из-за этого был — жуткий! Казалось бы, не из-за чего было спорить. Но им так хотелось спорить, что они готовы были спорить из-за любой причины.

Константин дал христианам только равноправие и установил веротерпимость. Ну, и перестали пытать, ловить и обижать, если они только сами не устраивали восстаний, как в Африке. Но в Африке эти самые берберы такие фанатики, что они при любых обстоятельствах бунтовались. Так что считать это религиозным — никак нельзя. Даже, наоборот, Константин пошел на компромисс, разрешив всем христианским церквам собраться в Никее (это был большой город в Малой Азии близко от Мраморного моря), устроить общий Собор. [484]

Но он потребовал только, чтобы его допустили туда. Ему сказали: «Как? Ты же, император, не христианин. Но туда приходят только главы церкви, наши епископы, наши священники, наши святые! А мы тебя допустить не можем!» [485]

Он говорит: «Ну, тогда не будет Собора».

«Ладно, — сказали ему, — подумаем».

И нашли способ. Так сказать, опустив из виду, что он не был крещен, ему дали чин — дьякона, самый низший чин в христианской иерархии. Ну, а так как он был, по совместительству, — императором, то с ним приходилось считаться. Собор был созван, главным образом, из-за того, что христианство начало, как и всякая этническая система, усложняться.

Проповедовали христианство во всех народах, и проповедь — шла с невероятной быстротой, потому что когда пассионарный человек — убеждает, то гармоничные, субпассионарные люди его принимают. Им кажется, что он правильно говорит. Так что все эти — вандалы, лангобарды, гепиды — они приняли христианство, которое им было проповедано. А проповедано им было арианство.

Все это шло очень сильно, причем опять-таки страдали или христианские философы и богословы, или — языческие, потому что языческие были учениками христиан. Всех Отцов Церкви — Григория Богослова, Василия Великого — учил ритор Либаний, [487] который сам был учеником неоплатоника Плотина. И они великолепно выучивались, они никогда не спорили, они уважали сочинения друг друга.