Стукач
Шрифт:
– Я с детства ссу стоя, а cру сидя, – с легкой ухмылкой произнес он.
– О-о! – теперь уже всерьез удивился тощий. – Да мы образованные! Тогда что кушать будешь? Мыло со стола или хлеб с параши?
Правильный ответ в данном случае отрицает любой выбор.
– Ты, чучело! – Терпению Монахова пришел конец. – Стол – не мыльница, параша – не хлебница. Пошел в… – Он жестко толкнул в грудь тощего и решительно шагнул в глубь камеры. Тощий, не ожидая такого поворота, повалился на пол, но тут же вскочил и бросился на новичка.
– Куда послал?!.
Но Монахов и здесь был прав. Он не мог никого послать лишь на хрен, следуя тому же воровскому закону.
Властный голос с дальних нар остановил тощего:
– Угомонись, Прыщ! Как гостя встречаешь? Подойди сюда, земеля. – Это уже относилось к Иннокентию Всеволодовичу, и он пошел к позвавшему его.
Расслабляться не стоило. Экзамен продолжался. Монахов же внутренне приободрился. Судя по всему, он попал в так называемую «черную» камеру, где имели силу блатные понятия. В «красной» же, где власть держат фраера (вымогатели, бандиты и'убийцы), вся процедура «прописки» была бы сведена к зверскому избиению.
На нарах сидел человек преклонных лет, голый по пояс. Торс его сплошь покрывали татуировки, большинство из которых были знакомы. На плече был выколот паук-крестоносец. Значит, владелец ее был наркоманом. Грудь украшало изображение зека в полосатой робе с пером в руке, склонившегося перед листом бумаги. У зарешеченного окна горела свеча. А ниже подпись: «Пусть превратится в страшный сон все то, что мною прожито». Перед Монаховым сидел вор-рецидивист. К гадалке не ходи – пахан хаты.
– Твое место. – Он пинком согнал кого-то с соседних нар, освободив Монахову лежак. – Всем спать! – скомандозал сокамерникам, после чего в «хате» воцарилась тишина до самого утра.
Иннокентий Всеволодович обратил внимание на то, что так скоро прекратилась его проверка на вшивость. Обычно новичков встречают иначе.
…Во сне грезились кошмары. То и дело он вскрикивал, хрипло дышал и ворочался с боку на бок, мешая отдыхать другим. Свои нары в камере имел лишь пахан. А теперь вот рядом с ним Монахов. Остальные спали по очереди. И никто не смел потревожить вновь прибывшего. Беспредела здесь пока еще не знали.
Часов в девять утра дверь камеры отворилась и выводной выкрикнул:
– Монахов! На выход с вещами!..
Его вновь привели в кабинет подполковника Бурханова. Тот сидел за своим рабочим столом и пил ароматный зеленый чай. Увидев Монахова, мило заулыбался, но потом округлил глаза:
– Иннокентий Всеволодович! Что с вами? Вас кто-то бил в камере?
– Нет, все в порядке, – зло усмехнулся тот. – С верхних нар упал. Ушибся немного.
– Какая жалость! – всплеснул подполковник руками. – А я вас обрадую. Ошибка с вами вышла. Недоразумение, понимаете ли…. Вот, отпускаем вас…
Понятно. Сработал Багаев. Значит, все это было под его контролем? И задержание, и полет из окна второго этажа в наручниках, и камера… Хорошо, хоть не забыл освободить…
Извинений от Бурханова Иннокентий Всеволодович и не ждал. Получил корешок подписанного пропуска и поспешил к выходу.
Ленинград
Иван Иванович Багаев, убедившись, что его режиссерская постановка удалась на славу и агент Голубь в Ташкенте выпущен на свободу, отправился в город на Неве, чтобы самолично встретиться там с Серегиным. Вхождение во власть нужно было завершать. Не бросать же начатое на полпути!
– Уж и не знаю, что бы делал без вас! – развел руки Бизон, привечая Багаева в своем доме. – Дай Бог вам доброго здоровья и долгих лет жизни!
Они приняли за успех по рюмке коньяку.
– Да-а, – озабоченно покачал головой генерал. – Доставили вы мне хлопот. – В голосе его прозвучал легкий укор. – Разве же можно так легкомысленно поступать! Нахватали бы себе неприятностей на старости лет…
– Ваша правда.
– В наше время все может случиться. Никто не застрахован, ни я, ни вы. – Бабаев так пристально глянул на Бизона, что тому стало не по себе. На что намекал генерал этими словами?
Кореец с Соленым явно опарафинились, коли не смогли выручить Монаха из передряги, не прибегая к помощи генерала. Это ясно. Но ведь и сам Бизон ничего не смог поделать. Выходит, он вот так, запросто расписался перед ментом в своей собственной беспомощности? Выходит…
«О, времена! О, нравы!» – воскликнул бы классик.
Бизон молча подлил Багаеву в рюмку. Тот с удовольствием выпил и закусил долькой лимона, чуть сморщившись – то ли от терпкого вкуса коньяка, то ли от кислого лимона….
– Сучье время! – сокрушенно произнес Бизон.
– Но, я вам скажу, человек по природе своей неприхотлив и вынослив. Не стоит отчаиваться. Нужно уметь приспосабливаться к любым временам.
– Хм-м! – невесело усмехнулся Серегин. – У вас есть конкретные предложения?
– Есть, – уверенно ответил генерал. – Но, не скрою, если вы прибегнете к моему совету, вам придется поступиться частью своих собственных интересов.
– Эх! Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Говорите, Иван Иванович, – махнул он рукой. – Я готов подумать над вашими предложениями.
– Первое, что необходимо сделать, – отчеканил генерал, будто отдавал распоряжение, – это объединиться с. корейцем. Другими словами, перетянуть его из Средней Азии сюда, в Ленинград…
Бизон удивленно захлопал глазами. Позиция Багаева в этом вопросе полностью совпадала с его собственной. Но ведь он никому об этом не говорил! Не мог же генерал прочесть его мысли! Интересно, что он еще скажет.
– И не просто предоставить ему здесь широкое поле для деятельности, а поставить его работу в России под жесткий контроль. Как говорится, «ты мне, я – тебе». Вы ему даете возможность выжить в сложной обстановке, а он полностью подчиняется вам. Только так. Иначе он отхватит от вашего пирога здоровущий кусок.