Чтение онлайн

— Зачем вызывали?

— Для разговора, — вяло отвечали люди.

— О чем спрашивали?

— О разном говорили. О прошлом…

— Разве мало о нем в наших делах написано?

— Подробностями интересовались.

— А почему бригадира с вами не отпустили?

— Не знаю, — сам не понял Самойлов.

Бригадир вернулся затемно.

— Накрылось начальство! Всех под задницу — с работы вон! — сказал с порога весело.

— А нас куда? — подняли зэки головы.

— Всех, кого вызывали, до выяснения обстоятельств — в другую зону!

— Вот так комиссия! Это куда ж хуже Сахалина? Под расход? — ахнул кто-то в темноте.

— Дальше Сахалина зоны не построили. А значит, бояться нечего…

Иван Степанович лежал с закрытыми глазами. Его знобило. Он то ли дремал, то ли бредил…

Ему виделась мать. Молодая, красивая. У нее были гибкие, сильные пальцы, красивые, ухоженные руки. Мать была пианисткой. Отец — самый известный скрипач в Ленинграде. Родители были уверены, что их сын тоже станет музыкантом и продолжит семейную традицию.

В доме Самойловых всегда было много цветов, музыки и смеха.

Иван Степанович жил в красивой сказке. Он никогда не слышал брани, грубых слов от своих родителей. Они до умиления любили его и никогда ни в чем не отказывали.

Они ждали, когда сына разбудит муза. Наблюдали, как он относится к инструментам, к чему его потянет — к скрипке или фортепиано? Но мальчишка не проявил интереса к музыке. И таскал в дом слепых кошек, хромых собак, подбитых из рогаток дворовыми мальчишками голубей и лечил их всех, выхаживал, а потом выпускал на волю.

— Это потому, что он у нас один растет. Не на кого ему тепло души тратить. Скучно одному, холодно. Вот и дружит с теми, кого обогреть нужно. Это детская болезнь. Она скоро проходит. Повзрослеет, возмужает и найдет свое, — успокаивал отец мать.

Настоящая трагедия произошла, когда Иван Степанович после окончания школы заявил дома, что будет поступать в сельхозакадемию. Родители сочли это за шутку. Но, когда убедились, куда готовится сдавать экзамены, увидели заявление, воспротивились.

— Одумайся. Не спеши. Это не твое призвание, — убеждала мать.

Отец без уговоров порвал заявление, написанное сыном. И сказал жестко:

— Либо — мы, либо — деревня. Если будешь поступать в сельскохозяйственный, наш дом забудь навсегда. Это мое последнее слово.

Мать упала на колени перед сыном. Плакала, умоляла, уговаривала одуматься. Но… Не послушал. И на следующий день сдал документы в приемную комиссию.

Школу Самойлов закончил с золотой медалью, потому вступительных экзаменов не сдавал, был зачислен сразу. И вскоре перешел жить в общежитие.

Когда он уходил из дома, отец даже не вышел проститься с ним. Обиделся. А мать, как-то враз сникшая, просила навещать. Пыталась дать деньги. Но Иван не принял. И устроился санитаром в ветлечебницу, где работал после занятий.

Мать он никогда не забывал. Ей передавал на дни рождения букеты роз с дворовыми мальчишками. А когда становилось невмоготу — покупал на последние деньги билет в театр и шел на концерт. Не музыку послушать, а увидеть ее, хотя бы издалека, с самых дешевых задних рядов.

А потом смотрел, как уходила она с концертов домой. Усталая, грустная…

Иногда он звонил ей. Не говорил ни слова. Слушал ее голос.

Она понимала, что это сын. И просила его прийти. Плакала. Он слышал это. Ему было больно. Но… Не пришел.

В общежитии Самойлова не любили за интеллигентское происхождение. Ведь в основном там учились деревенские парни, посланные на учебу колхозами. Они высмеивали Самойлова. Особенно за то, что он презирал выпивки.

— Ванька! Ты в деревне без бутылки шагу не сделаешь. Пошлют тебя, знаешь куда? Ни одна доярка в твою сторону не высморкается. Не уговоришь ее под стог!

А однажды, перебрав, просто-напросто выкинули его из комнаты вместе с тощей сумкой, где хранилась пара сменного белья, и велели никогда больше не возникать в общежитии для их и своего покоя.

Самойлов с неделю жил в ветлечебнице, корчась на маленьком, холодном топчане, пока не увидела его там бабка-сторожиха.

Она пожалела парня. И привела к себе в старую, затхлую избенку.

— Зови бабкой Марией, внучек. И живи, не квартирантом, а хозяином. Мне уж немного на свете коптить, а умру, у тебя свой угол будет, — и прописала, внесла в ордер Самойлова. Заботилась, как о родном.

Вскоре и он привык к старушке. Помог ей привести избу в порядок, научился стирать, мыть полы, топить печь и даже готовить.

— Тебе, Ванек, в деревне жить доведется. А значит, все самому надо уметь. Учись, покуда я жива, — и ставила парня к корыту, к печке. Показывала, как белить избу, как распоряжаться деньгами.

На стипендию и зарплату, каких раньше едва хватало на обеды, обула и одела парня. Пусть недорогими были вещи, но уже вполне прилично выглядел он среди однокурсников.

Бабке Марии нравилась трезвость парня, умение работать сутками и не уставать.

— Ты, Ванек, готовый председатель колхоза! Врожденный! В академии тебе диплом и знания дают, а у меня — навыки, практику получишь, — смеялась старушка и учила ставить самовар, разжечь его, вскипятить. Показывала, как обкопать деревья. И, подведя к трем старым яблоням, что росли у избы, говорила:

— Мало обкопать, побелить, нарядить их в соломенные пояса, надо обрезать все больные и сухие ветви. Чтоб без помех росли деревья.