Стужа
Шрифт:
Через несколько минут (а может, и много позже) капитан сказал:
— Сегодня иной расклад. Должен уцелеть хоть один офицер, в данных обстоятельствах — я. По характеру боя почти никаких шансов добраться до ветряка живым. Эти шансы, хоть и ничтожные, только за мной. И я туда пройду!
И в это мгновение они услышали одинокий и очень явственный собачий взвизг.
Глеб заерзал, сжал автомат.
Несколько минут, может быть и больше, висела глубокая тишина (она показалась куда более глубокой — неземная, звенящая тишина). Потом внезапно вспыхнули ракета, другая и уже целый ворох. И понеслись вопли, похожие на стоны. Через какие-то мгновения это уже был один протяжный жуткий вой: «А-а-а!..» — но теперь уже в непроглядном мраке. Глеб задрожал, встал, опять опустился на колени.
— Душат, порют штыками и финками, — коротко, на выходе, проговорил капитан.
Минут через десять он распрямился — и так стремительно! Увидев у него в руке пистолет, Глеб рванул на изготовку свой ППШ и побежал вперед. Все, что угодно, только не отстать.
«Бум! Бум! Бум!» — услышал Глеб выстрелы. Они показались игрушечными, ненастоящими.
Глеб догнал капитана. Тот таскал за шиворот солдат и кричал:
— В «батю»?! Сука! В своего?!..
Ничего не понимая, Глеб закрутился вокруг, то тыкая в дюжего солдата автоматом, то дергая за полы полушубка.
— «Батя»! «Батя»! Я с мельницы! Посыльной! «Гжатск» я, «Гжатск»! Лейтенант велел передать: поклали немцев! А ты навстречу! Думал, фриц! Не стреляй, не по умыслу! За что?! Будь человеком, «батя»! «Гжатск» ведь я! Афиногенов моя фамилия! Ну тот, из Рязани! Майору рыло начистил!
— Растяпа! — Капитан оттолкнул солдата. — Что ты, блядь, дрожишь, как овечий хвост! Встать!
— Замполита наповал! Лейтенант Фокин просит… — перечислял солдат с колен.
— Встать!
— Лейтенант просит…
— Пошел! — крикнул капитан и, сбычась, наставив голову вперед, побежал, яростно вбивая ноги в снежную мокреть и громко, с надсадом дыша.
Увязая, они бежали по песку, покрытому снегом, потом — по дюнам, спотыкались, падали. Всякий раз, прежде чем подняться, капитан чутко озирался, щеря рот и держа правую руку с пистолетом наизготове. Глеб помимо воли повторял его: так же озирался и водил автоматом, готовый в любой миг нажать на спуск и сорваться в истошный вопль.
Совсем близко выстрелили, еще и еще. И зачастили автоматные очереди.
«Фью! Фью! Дзинь!» — запели пули.
Капитан выругался и повернул точно на выстрелы.
— Бляди! — кричал капитан.
Глебу показалось, что они набегают на выстрелы. Он съежился, опять-таки помимо воли, стараясь сделаться поменьше — как можно поменьше. Ему мерещилось, все выстрелы — и одиночные, и очереди, — а после и взрывы гранат — целят в них, а точнее, в него, Глеба Чистова!
Солдат вильнул в сторону.
— Стой, сука!
Солдат съежился:
— Стреляют ведь, «батя!»
— Убью! — внадсад закричал капитан и ударил солдата рукояткой пистолета по шее. — Убью, сука!
И они снова побежали. И Глеб напряженно выискивал немцев, в то же время ни на мгновение не упуская из виду капитана и стараясь бежать бок о бок. Ему казалось — это надежнее, это почти наверняка убережет от пули и вообще защитит. Все что угодно, лишь бы не отстать! При всей поглощенности боем Глеб не мог не отметить удивительных перемен в капитане. Тот стал каким-то жилистым, изворотливым и пружинящим.
— Бляди! — выкрикивал капитан, расшибая криком визг и грохот боя впереди, все злобное сплетение звуков, от которых Глеба стало трясти.
— Растяпы, растяпы! — орал капитан. — Поклали, да не всех! Бункер проглядели…
Внезапно и густо надвинулись сосны.
Екнув, Глеб скатился в воронку. Упал удачно, но потерял автомат. Нашел ощупью, выкарабкался и один побежал на шум, озираясь, шарахаясь от навороченных артиллерийским огнем деревьев и каких-то пугающих и непонятных в темноте предметов. Страх от всего этого отозвался оцепенением и какой-то неправдоподобной замедленностью звуков и движений, а после и отстраненностью — будто все это происходит не с ним, Глебом Чистовым, а он лишь невольный свидетель всей этой дикой и лишенной смысла истории.
Темнота была уже не полной — с едва заметной синью.
Он натыкался на трупы, а может быть, и на еще живых людей. И снова шарахался, цепенея.
«Когда меня убьют?» — думал Глеб, но теперь без давешнего ужаса и опять словно не о себе, а о постороннем человеке. Однако смерть не наступала. И вскоре он почти перестал думать о ней, захваченный событиями, чуткий лишь к звукам боя, своим ощущениям и положению указательного пальца на спусковой скобе.
Сосны расступились, остались позади, и он разглядел капитана с дюжим солдатом-посыльным. Глеб догнал и пошел рядом, бормоча совсем по-штатски:
— Извините, я отстал. Там ямы.
И тут смутной громадой четче и четче стал вырисовываться ветряк и груды кирпичей на месте хозяйского дома и коробки подбитых танков. Как же близко они подошли — почти таранили мельницу! — отметил в сознании Глеб.
Повсюду судорожно суетились люди — все в знакомых коротких полушубках. Сейчас они казались родными, эти полушубки. Добивали какого-то человека в лохмотьях. И он кричал с мольбой, смертно, по-звериному завывая. Темно, кургузо навис над ним полушубок — и блеснуло лезвие финки. Человек затих, поскребывая обнажившуюся землю скрюченными пальцами.
Капитан ударил носком сапога по горке гильз:
— Вот так псина!
Глеб отпрянул.
Крупная, с мускулистой широкой грудью, овчарка странно вытянулась на спине, развалив толстые лапы по сторонам. Чуть позже Глеб заметил штык СВТ в глотке, он буквально пригвоздил собаку к земле. В полуметре от нее застыл тучный немец в растерзанном кожаном жилете и свитере, забрызганных кровью.
В нескольких шагах от них добивали еще одного человека — от его одежды остались тоже одни бурые лохмотья. Он молчал и лишь уклонялся от ударов. А его долбили ногами, кирпичами, пытались душить.