Чтение онлайн

О происходящем бабушка никому не рассказывала. Она думала, тот случай был единичным, дальше пойдет как прежде, а месяц она протянет. К тому же в ней, заставшей бомбежки и воспитанной советской системой, за долгие годы выработалось терпение и рабское смирение, ложная гордость. Бьют, обманывают, издеваются — терпи, не жалуйся. Будь сильным. Ну, если осел, которого понукают хлыстом, который сносит любые издевательства — сильный, то конечно.

Бабушка была слабая, больная, одинокая, ничего не знала о «защите достоинства личности», которое будто бы гарантировано Конституцией, и совершенно не знала новомодной привычки вопить о своих правах по любому, самому ничтожному поводу. Жители поселка ничего не знали.

Только одна женщина, продавщица в магазине, что-то почувствовала. Буханку принесет, пакет молока, пачку печенья — за свой счет. Спрашивала, мол, что случилось. Но бабушка молчала.

До следующей пенсии, с помощью сердобольной женщины и собственной, дотянула.

И все повторилось. В дверь постучали, бабушка открыла, и вся пьеса повторилась от и до.

Подростки потребовали денег. Лидер начал их пересчитывать, уронил деньги в подпол. Бабушку заставили спуститься вниз и, ползая по грязи в темноте, наощупь подбирать бумажки. Потом грабители убрались.

Наступило девятое число третьего месяца, и в дверь снова постучали.

Здоровые ребята, уже привычно, как к себе домой, ввалились в дом.

— Ну че, бабуся, — шмыгая носом и нервно теребя нож, лидер навис над ней. — Деньги пришли?

Глаза бабушки расширились от страха. Она не заплакала. Она вряд ли осознавала масштаб творящегося беззакония. Ее усталое, больное сердце лишь сжималось от неясной тоски, и то и дело из цыплячьей груди вырывался обреченный вздох.

— Идите отседова, — безнадежно-взволнованным голосом пробормотала она. — Ничего не дам вам… Нету у меня ничаво…

— Э, бабуся, — набычился второй, хватая ее за руку. — Ты че? Мы ж тя зарежем.

Бабушка отступила, прижимая к груди высохшие руки. На глазах выступили слезы.

— Не дам… не дам, — повторяла она, плохо соображая, что говорит.

Лидер побагровел.

— Хорош мозги ебать, манда старая! — заорал он, помахивая ножом. — Гони бабки, сука!

В этот миг позади них выросла черная тень.

Сергей Петрович Бубнов смотрел на блудного сына остекленевшими глазами, полными безумной радости одинокого человека.

— Ильюша… сынок, — он судорожно застегивал пуговицы рубашки. — Вернулся.

— Да, папа, — выдавил Илья, глотая застрявшие в горле слезы. — Я вернулся.

Взгляд Сергея Петровича скользнул вниз, на пистолет в руке сына.

— Да, — кивнул Илья, подходя ближе. Отец бессознательно отступал, впившись в его лицо глазами. — Я их убил.

Плечи Ильи опустились. Пистолет с глухим стуком упал на ковер.

Отец, плача, подошел к сыну, прижал к себе.

— Бедный, бедный мальчик! ЗАЧЕМ?

Сергей Петрович издал стон, полный животной муки.

— Я не хотел, — заплакал Илья, прижимаясь к отцу. — Меня заставили!

— Кто, кто заставил? — прошептал Сергей Петрович сквозь слезы.

Илья отстранился. Посмотрел в глаза.

— Сатана.

В глазах отца промелькнул ужас, который секундой позже сменился безумием.

— Ничего, Ильюша, ничего. Это все теперь в прошлом.

Сергей Петрович подошел к столу у окна, выдвинул ящик.

— Ты совершил ошибку. Ужасную ошибку!

Его руки нервно искали что-то среди бумаг. Отец стоял к сыну спиной.

— Все еще можно исправить, — бормотал он. — Ты вернулся — это главное. Теперь мы заживем по-прежнему.

— Да, отец, — Илья оглядел комнату. Увидел на каминной решетке кочергу.

— Все будет хорошо, — Сергей Петрович нашел то, что искал — пузырек с таблетками. Высыпал на ладонь две. Подумал и добавил еще одну. Сунул в рот. Запрокинув голову, прикрыл глаза и проглотил.

За его спиной послышался тихий железный стук.

Сергей Петрович отдышался, положил пузырек на место. Задвинул ящик.

Его мысль прояснилась и заработала.

— Да, кстати, ты виделся с Инной? — небрежным тоном спросил он.

— Инна кинула меня, — странным тоном ответил Илья. Его голос звучал прямо над ухом. Сергей Петрович ощущал затылком горячее дыхание сына.

Грабители увидели, как бабушка смотрит на что-то у них за спиной, в немом ужасе раскрыв беззубый рот.

Обернувшись, они увидели Судью. Его рука сжимала молоток с пятнами крови.

Он молча смотрел на мучителей. И, хотя оба не могли видеть Его лица, каждый из них в тот миг чувствовал, что Он улыбается. Злой, горькой, печальной улыбкой.

Высокий чувствовал, как слова застревают в пересохшей глотке, язык костенеет, ноги становятся ватными. Другой выронил нож, издав давящийся горловой звук. Из левой ноздри тонкой струйкой потекла кровь.

Судья шагнул к ним. Невыносимый холод сковал их внутренности.

— Добрый вечер, — негромко сказал Судья приятным мужским баритоном. — Вы не меня ищете?

Он театральным жестом воздел руку с молотком.

И опустил. Снова и снова.

Бабушка, мыча от ужаса, отступила к стене, без сил рухнула на шаткий стул.

Но какая-то часть ее не могла отвести взгляда от сцены убийства, поставленной гениальным режиссером. Как красиво Судья убивал подонков, грациозными, ящерообразными движениями обрушивая молоток на лица! Не безобразная резня, а действие, исполненное странной красоты и великого смысла.

Сергей Петрович развернулся.

Илья смотрел на него горящими глазами. Правая рука сжимала кочергу.