Сука
Шрифт:
Кычик улыбался, улыбался, а потом как-то сказал особо любопытствующему: «Что ты пристал, ей-богу. Да может, я в сто раз больше тебя вижу и знаю».
...Когда Кычик умер, его хоронили всем двором. И до сих пор вспоминают – добрыми словами: что-то в нем было непостижимое нам, нормальным.
А по нашим понятиям, был он тихим сумасшедшим. Но только сам он так не думал. А что он думал про нас, вообще можно только догадываться.
Глава 23
– Вот такая история. А теперь уж и вправду прощай.
И тут ей стало его жалко до одури. Миф о загадочности и непостижимости русской души на деле никакой и не миф, а самая настоящая реальность. А если та душа еще и женского рода, то ее иногда совсем не понять. Нонсенс какой-то. Этот человек обманул их, обокрал, оболгал.
Может, все, что он рассказал ей сейчас, было очередной ложью. Но она уже считала, знала, что все это правда – до последнего слова. И еще: сегодня он был другим – беспомощным и беззащитным. Если б она еще знала, что через неделю он погибнет в пьяной драке, может, она и...
А что она могла? Взять его за руку и отвести в милицию, предварительно убедив его в том, что нужно там рассказать все как есть? Что ж сама-то туда не обратилась? Даже потенциально этот вариант совсем не рассматривала? Да потому, что этот лозунг «Моя милиция меня бережет» смотрелся через призму всего происходящего просто комично. Ежели б она нас берегла, не возникали бы как грибы после дождя все эти охранные структуры. И воры бы не контролировали самое известное кафе в центре города.
Она наугад открыла оставленную им на столе тоненькую тетрадку. Прочитала:
Спокойствие...И все такой пустяк.Не гости мы,а жили как в гостях.Перевернула страничку, там было:
Старое солнце. Странные лица.Осень. С деревьев опали ресницы.Лес откровенен. Синь. Пустота.Застыли мгновения и суета.Мы распрощались – хлопнули дверью.Будем играть ли в «верю не верю»,Дрожь расставания меря шагами.Сколько часов и дорог между нами.Каплей приколот лист на дороге,Как календарный. Веет тревогой.Тихо крадутся лесом морозы.Небо плачет – мои слезы.– Женёк... Постой! – пробормотала она себе под нос. – Стой, Кашаев! – закричала Ольга, открывая дверь. Но он не вернулся.
Алешина выдохнула и позвала к себе Свету.
– Жалко его, правда? – спросила ее главбух.
– Жалко у пчелки. И вообще – нас бы кто пожалел.
– Ну, ты, мать, кремень бессердечный.
– Понимаешь, что толку жалеть, если помочь ничем не можешь? Только словоблудием заниматься. Бездеятельная жалость – кому нужна?
– Скажи еще, что жалость унижает человека.
– Не скажу. Я вообще думаю, что жалость – предвестник любви. Значит, тебя тронул человек, который попал в печальную или тяжелую ситуацию. Ты к нему неравнодушна. Вообще у нас еще будет время на эту тему поговорить, а сейчас делом надо заниматься.
И Ольга рассказала ей сахарно-мебельную историю. Света расширила свои и без того огромные светло-голубые глаза на нее и заговорщически сказала:
– Дело ясное, что дело темное.
– Ты прикинь, чем нам все это может грозить?
– Ах, если б я знала, что замыслил этот стоумовый жук Хованский! Не могу ж я в его голову влезть.
– Да и не надо. Смотри – накладные на приход – будь то мебель или что еще – явно поддельные. Но мы берем все на реализацию. Обязаны ли мы проверять наличие в действительности той фирмы, что нам товар доставила? Нет, конечно.
– Дальше мы продаем все с наценкой, несем деньги в банк и переводим их на головную фирму. И за нами повисает задолженность перед поставщиками, пусть даже мнимыми.
– И чем это чревато?
– Может, потом Хованский хочет сделать взаимозачет? Тройной. Мы должны той фирме, а она должна им, а деньги ушли к Хованскому. Взаимозачет!
– Но что-то тут нечисто, это точно. Задницей чувствую. Уж слишком много потаенности. Да что говорить – это элементарная отмывка денег.
– Да наплюй и разотри, – посоветовала Света. – Мы часть задолженности зато погасим. А ты у него письменное распоряжение на сделку попроси.
– Так он мне его и дал! Соображаешь, что говоришь-то? Ладно, я уж согласилась, просто хотела с тобой посоветоваться. Но все, о чем мы договаривались по поводу покрытия задолженности, не отменяется. Пусть это будет как подстраховка. Так что никому ни слова. А с Аллой насчет пробивания в кассе в нужное время и нужный день сама поговорю, когда Хованский протрубит начало сей судьбоносной финансовой операции.
Глава 24
Отгремели тяжелые будни, с величайшей радостью встретила фирма Алешиной Новый год. Отметили они его с чувством, толком, расстановкой, подняв бокалы за каждый месяц года уходящего, показавшего неласковый норов на своем исходе.
– Ребята! Мы собрались, чтобы выпить. Давайте же выпьем за то, что мы все собрались, – предварила их любимым тостом празднование секретарша Неля. – А теперь – шмонаем по месяцам.
– Январь! Что у нас было в январе? – спрашивал Игорь.
– Да мы в Задонск, в мужской монастырь ездили на Крещение! А потом в купели купались, – помогала ему Света.
Искупались все, кроме Ольги. Она разделась, но в самый последний момент испугалась. А потом кто-то из знатоков сказал, что не могут войти в купель только одержимые бесом. Ольга расстроилась, а позже подумала: если бес – ее Романов, то пусть будет так.
– Февраль! Ну, наливайте же за февраль! – кричал Игорёк. – В феврале мы ходили в театр. Помните? Мы смотрели «Французскую историю» с Томой и Лачиной. Еще Нелька тогда постриглась налысо, и Ольга со Светой принесли ей свои парики, которые она все примеряла у театра.