Сунг
Шрифт:
— Как поедим? — удивился Уфимцев, — Мы же вроде как в гости собрались! Ты чего, забыл основное правило Вини-Пуха: не ходить в гости сытым?
— Объясняю для непонятливых, — проговорил лейтенант, — Водка обычно у этих ребят паленая. Если ее пить на голодный желудок, можешь окочуриться. А на сытый — проблюешься и делов — то… Восток — дело тонкое, Петруха!
«Полчаса» лейтенанта Витьковского превратились в два. За это время Уфимцев успел сытно закусить голландскими консервированными сардельками с картошкой, придавив их десертом — фирменными заставскими оладушками. И, вернувшись в штабной вагончик, пристроиться на табуретке рядом с Валерой, слушавшего радиоэфир.
— Мда-а, — проговорил корреспондент, отковыривая языком с зубов прилипшие кусочки непропеченного теста, — Оладушки у твоего повара явно не самое любимое блюдо!
— А у него все блюда нелюбимые! — ответил лейтенант, снимая с головы наушники, — Готовить совершенно не умеет. Только научился разогревать консервы, да делать жареную картошку!
— Тогда какого рожна ты его поваром сделал? — удивился Игорь.
— Он на большее не способен. Вояка из него дерьмовый, стрелять не умеет — и как такое барахло из «учебки» выпустили! — к тому же за пределами кишлака любит языком трепать. Вот поэтому я его и пристроил до поры до времени. Особист скоро приедет, и я с ним это чудо в отряд отправлю: нечего здесь баклуши бить!
— Ничего себе наказание, — присвистнул Уфимцев, — Да о таком переводе все бойцы мечтают!
— Диалектика жизни, — вздохнул Витьковский, — Бойцы мне и здесь нужны. Но их мало, настоящих. Я не националист, Игорь, но мне становится тоскливо, когда с заставы уйдут последние русские «срочники». Таджики, может, народ более дисциплинированный, но воевать за государство не любят. Ну, нет у них имперского мышления! За семью, за клан — могут, но не за государство. А мои русские раздолбаи… Хоть они и раздолбаи, но, когда надо — воюют, как черти! Прикинь, что мне на днях мой сержант забубенил… Я ему замечание, а он в ответ: «Я через полгода, товарищ лейтенант, домой отсюда срулю. А вам здесь еще гнить и гнить!»
— Мда-а, — многозначительно промычал Игорь, поскольку комментарии были излишними, и окинул взглядом спальное помещения лейтенанта, — Валера, а зачем ты стены порнухой из «Плейбоя» обклеил?
— От горя, Игорек, исключительно от горя. Я здесь уже полгода сижу, баб не вижу. А это вот, — он провел рукой по обнаженным чреслам красоток, — наглядные пособия, чтобы не забыть, где и что у них находится!
— Проверяющих не боишься?
— Из Душанбе сюда не добираются. А свои… Свои знают и им наплевать. Не картинки важны, Гоша, а как я тут воюю. Я могу хоть Масуда здесь портрет повесить, они только сплюнут и отвернутся! Можешь гордиться, корреспондент: ты побывал в самой дырявой дыре!
Произнеся эту сентенцию, Витьковский снова натянул на голову наушники, посмотрел на часы (наступил очередной сеанс связи с оперативным штабом) и начал наговаривать в ларингофон какую-то абракатабру:
— «Гиндукуш», прием… «Гиндукуш», я — «Робинзон». Ответь «Робинзону»…
Лейтенант покосился на Уфимцева, отвел от себя коричневую эбонитовую коробочку тангеты и предложил:
— Гоша, сходи покури на улицу, а? Тут у меня, сам понимаешь…
Игорь, не обиделся. За свою карьеру военного корреспондента он уже привык, что вокруг него порхают тайны. И от них лучше держаться подальше, чтобы не погрязнуть в расписках о неразглашении. После этого ты станешь не журналистом, а дядькой без профессии с навсегда запечатанным ртом.
Поэтому Уфимцев безропотно поднялся с табуретки, нагло вытащил из пачки «Президента» Витьковского сигарету и вышел на улицу. Здесь он вновь столкнулся с «Сангаком». Прапорщик сидел на подножке заставской «шишиги» и тоскливо перекатывал под губой насвай.
— Когда поедем? — спросил он Игоря. — Скоро темно будет, а ночью здесь лучше не ездить.
— Хрен его знает, — ответил корреспондент, — Валера чего-то мудрит…
На крыльце вагончика появился лейтенант и обратился к прапорщику:
— Езжай один, мы не можем. Приказ штаба: находится в расположении…
Старшина горестно чмокнул насваем, полез в кабину и вытащил оттуда бутылку «Пшеничной»:
— Понимаю, служба! На вот, лейтенант, выпей за рождение сына!
— Ты чего?! — строго вытаращил глаза Витьковский, — Охренел? А вдруг бойцы увидят?!
Уфимцев торопливо выхватил из рук «Сангака» бутылку и спрятал за обшлагом камуфлированного бушлата (внешне корреспондент отличался от пограничников только тем, что на его военной форме не было знаков различия). После чего залез в кузов «шишиги» и забрал оттуда предназначенное для него оружие.
— На обратном пути поедешь, заберешь, — сказал он старшине. — Чтобы лишние стволы твоим гостям глаза не мозолили. А то возникнет желание пострелять. И не только в воздух…
Тот согласно кивнул головой и полез в кабину.
— Мудрит чего-то Юрков, — произнес Валера, когда прапорщик укатил в родной кишлак на грузовике, и офицер и журналист, на пару обойдя посты, сели за стол в вагончике, — Вроде и так усиление, а он еще вводную подкинул. Мол, на моем участке может появиться какая-то неожиданность. Огня по этой «неожиданности» не открывать, а сразу же доложить ему. Какая, к черту, «неожиданность»? Детская, что ли?! Или выпил с устатку товарищ полковник… Кстати, по поводу «выпил»… Где бутылка старшины?
— Вон в тумбочку поставил, — ответил Игорь.
— Давай, корреспондент, вмажем по чуть-чуть! Поговорим, пока эта самая «неожиданность», — при этом слове Валерка сморщился, словно лимон проглотил, — не появилась. Ты вот свежий человек, в столице недавно был. Расскажи свежие новости. А я одно и то же «кино» вижу — «Горы»! Да еще со своими раздолбаями воюю…
Лейтенант потянулся к видавшему виды кассетнику, притулившемуся у стены на рабочем столе и нажал на «плэй». В магнитофоне зазвучала песня.
Валера принес бутылку, открыл банку тушенки, накрошил штык — ножом серый пшеничный хлеб и поднял перед собой солдатскую алюминиевую кружку:
— Давай, корреспондент, выпьем за господ офицеров! За русских офицеров, на которых эта граница держится и вообще государство. Если бы не мы, давно бы демократы вместе с Борькой страну америкосам продали!
— А ее и так продали, — сглотнув водку и не делая попытки закусить, Уфимцев полез за сигаретой, — Так, как сейчас в России люди относятся к военным, могут вести себя только враги или оккупанты.