Чтение онлайн

Или вот судовой казначей. Лейтенант Майдерас — немолодой, носящий очки в оловянной оправе и носящий нарочито стоптанные башмаки и потертые залатанные штаны, как это принято у казначейской породы.

Казалось бы — что такое судовой счетовод и кладовщик?

Молодые офицеры считают прямо-таки обязанным при упоминании казначея презрительно скривиться. Но каждый толковый капитан знает, что личность это значимая. Человек, ведающий жалованием, подписывающий счета, хозяин овощей, сыра, вина и сухарей — без которых так же не повоюешь, как без ядер и картечи. Типичная канцелярская крыса, которая ведет амбарные книги и, как водится, при возможности кладет что-то себе в карман.

Ронкадор был снисходителен: если удается отщипнуть от пирога, то и Элл с ним — лишь бы команда жила не впроголодь, лишь бы не тратил серебро на тухлятину и сухари с долгоносиками и хрущаками. Дона Орио волновало лишь чтобы его матросы получали свое сало и ром с бобами в срок и вдоволь. А если кто и построит себе от казенных щедрот уютный домик на старость лет, то не судить же его строго?

Так что как ни крути — казначей фигура важная, как боцман. Тем более что толкового боцмана было найти проще, чем честного казначея.

Его судовой лекарь был — в этом капитан был свято уверен — лучшим во всем флоте короны. Ибо должность эту исправлял на «Леопарде» не кто-то, а бывший адъюнкт-профессор Толеттского университета мэтр Айдаро да Понсо.

Тут надо отметить, что хотя уставами и было предусмотрено уже скоро как сто лет нахождение на борту кораблей второго и первого ранга включительно дипломированного медикуса, но вот с деньгами на оплату казна поскупилась, да и чины офицерские им дать не решились. В пеших и кавалерийских полках с лекарями было попроще — ибо там как-никак каждый приходился на тысячу с лишним лбов, а не на четыре сотни, да и народ был побогаче — так что бывало офицеры из богатых и знатных оплачивали расходы на «мясников для двуногой скотинки» и «коновалов» из своего кармана.

Да и должность военного врача на скрипящем качающемся островке из дерева все же не столь завидная, как медик в гарнизоне или полку.

Так что обычно корабельные врачи были двух разрядов.

Во-первых — всякие докторишки-неудачники или вообще выброшенные из университетов за пьянки и глупость студиозусы, запродавшиеся флоту из-за полной никчемности. Во-вторых — темные личности, которым по каким-то малопочтенным причинам стало жарко на твердой земле. Но судовой лекарь «Леопарда» был счастливым исключением — хоть про самого себя он так сказать бы не смог.

Нашел его старший офицер в матросском кабаке в Архатене, где увидел оборванного неряшливого старика, искусно зашивавшего свежий порез на лице, полученный в мелкой поножовщине каким-то пьянчугой — причем орудовал тот иглой не хуже любого портного, сыпля мудреными учеными словечками. Когда странный старик закончил свой труд, получив в награду жменю медяков и стакан рома, капитан сунул серебряный риэль подавальщику и осведомился — что это за ловкий цирюльник тут объявился.

И услышал, что это не какой-то там костоправ-самоучка, а самый что ни есть неподдельный профессор — которого сгубила неумеренная страсть к пьянству.

(И впрямь страсть была неумеренная: ежели не простолюдин, а человек из высшего общества перешел с вина на ром — пиши пропало.)

Дон Нуньес не стал тогда доискиваться до причин столь глубокого падения ученого мужа, а, сообразив что к чему, кликнул матросов, и те оттащили пьяного медикуса на корабль. А когда тот протрезвел, то узнал, что подписал контракт с флотом его благоверного величества на должность корабельного слуги — ибо диплома или свидетельства, нужного для занятия должности медика, при нем, пропившемся до исподнего, само собой не было.

С тех пор старик приобрел толику прежнего благообразного вида, и даже чтобы руки не дрожали, ему уже не требовалась пинта рома. Заодно и выяснилось, что в грех винопития впал он не случайно, а после беседы с братьями-дознавателями супремы: святым отцам показался сомнительным какой-то параграф в написанном им учебнике анатомии — что-то насчет сходства тела человека и обезьяны. Не ересь само собой — тогда разговор был бы другой, а так — «ненадобное суемудрие»…

Но и этого хватило мэтру, чтобы за пару лет из почтенного ученого мужа превратиться в жалкого попрошайку.

Так или иначе, мэтр Айдаро на корабле прижился, хотя и до сих на берег его пускали с большой неохотой — ибо стоило тому завидеть кабак, то держите меня все святые. Да и не стремился тот особо на берег, благо на борту «Леопарда» ему были обеспечены и отличная кормежка, и умеренная порция рома, а главное — полное отсутствие чинов супремы.

Да и взять фельдфебеля морских пехотинцев — тоже ведь находка…

Взор Ронкадора скользнул к форштевню, где, скрестив ноги, сидел полуголый скуластый человек, недвижно обратив лицо в морской простор. Так старшина абордажной команды — фельдфебель Ишоро Сагамо, мог сидеть не один час, а потом вдруг вскочить и взорваться вихрем смертоубийственной стали. Они с Орио были знакомы уже давно — с тех времен, когда дон Ронкадор был еще вторым офицером на лимасском галеоне.

Этот невысокий человек неопределенного возраста, выходец с архипелага Хайян, где вечно грызутся меж собой кланы знати, был непревзойденным мастером меча. Вернее, двух мечей, один из которых носил за спиной, а второй, короткий, на поясе.

Его манера боя была странной и вычурной, но вот сладить с ним было никак невозможно.

Стоило ему спрыгнуть на палубу вражеского корабля — и каждый взмах клинка в каждой из его рук нес смерть оказавшимся на его пути. Полгода назад, когда брали на абордаж фрегат Жако Мердье, этот невысокий скуластый человек двенадцатью ударами убил тринадцать человек — двоих последних угораздило стать друг за другом.

И умельцев вроде него немало в команде галеона — ибо дон Орио де Ронкадор, в отличие от иных своих коллег, не сваливал подбор своих людей целиком на боцманов и квартирмейстеров. Поэтому его команда, вне всякого сомнения, была лучшей какую только можно было собрать здесь и сейчас.

И лично передать приказ не брезговал — теперь вот Довмонт с неделю будет ходить гордый, словно сам король его медалью наградил. Как же, не кто-то, а сам командир не побрезговал снизойти до него.

Он вообще был внимателен к подчиненным. И даже не орал на них, не матерился, а уж о том, чтобы лично раздавать зуботычины, об этом и речи не было.