Свидетель
Шрифт:
Осенью в Литве
Вставали довольно поздно. Часов в одиннадцать.
Меня начинало припекать на раскладушке, стоящей в уголку сада, и я ворочался, сваливал на густую траву и сорняки одеяла, потом наконец просыпался и сразу же тянулся губами к огромному кусту красной смородины, торчавшему тут же рядом, глотая тугие кислые ягодки вместе со специальными маленькими веточками, которые удерживают упомянутые ягодки на кусте. Веточки эти не очень вкусны, и в крайнем случае их можно выплёвывать.
Ягодки смывали отвратительные утренние слюни, накопившиеся во рту за ночь, но до окончательной бодрости было далеко, и тогда мой путь лежал к террасе, от которой уже доносился звук готовящегося обеда.
Да, тут я ничего не напутал, это я прекрасно помню.
Именно обеда, хотя кто-то вставал, как и я, в одиннадцать, но кому-то необходимо было подняться раньше. Может, в семь. А то и в пять. Так получалось, что одним это был завтрак, а другим ужин… э-э… я хотел сказать обед, но, впрочем, это неважно.
Гораздо интереснее, кто именно собирался за столом.
Во-первых, это был дедка. Как и полагалось, дедка был с бабкой. Сейчас мне очень стыдно, но я не знаю, как звали дедку, потому что забыл спросить сразу, потом не пришлось, а после стало неудобно.
Так его и звали за глаза «дедка».
А бабку звали «пани Надя».
Дедка был большой и приземистый, а пани Надя маленькая, сухенькая, с тоненькими ножонками, обутыми в некогда белые кеды. Дедка был неразговорчив, а за обедом обходился коротким и смачным звуком отрыжки.
Пани Надя, наоборот, говорила безостановочно, быстро и не всегда понятно.
Ещё к столу, в добавление к рано встававшим бабке и дедке, выходил Сидоров. Сидоров спал в доме на старинной никелированной кровати, украшенной по бокам затейливой готикой, на которой ему снились удивительные сны.
Это я тоже хорошо помню. Сны были отрывочны, но очень занимательны. Вот, например, был у него один сон, про то, что он обзавёлся каким-то другом-армянином, удивительно похожим на президента Рейгана, но тут вдруг из комнаты славного армянина он попадает в прихожую своего другого знакомого, на улице Коперника, и в отсутствие этого знакомого обнаруживает неисправный видеомагнитофон. Собственно, то, что он неисправен, Сидоров обнаруживает позднее, а пока предаётся размышлениям, с какой это стати его друг (не армянин, а тот, который живёт на улице Коперника) завёл себе видеомагнитофон, да ещё и поставил его на калошницу в прихожей? Но, согласитесь, глупо задавать себе подобный вопрос, когда непонятно откуда взялся друг номер один (армянин) и как это армянин может быть похож на президента Рейгана?
Так вот, наш Сидоров садится на корточки перед видеомагнитофоном и вдруг обнаруживает, что на нём, собственно, ничего нет. То есть не то чтобы совсем ничего… А надеты на нём чёрные, так называемые «солдатские» трусы, и они смотрятся на нём не так уж безобразно, поскольку малы.
Но опять же, согласитесь, непонятно, куда он девал остальную одежду (которой вокруг себя не видит) — и не в трусах же он добрался до улицы Коперника. Но пока он так размышляет, отворяется дверь, и из комнаты в прихожую попадает луч света, а с ним длинная костлявая фигура его друга, живущего на этой улице Коперника. Мало того, за ним появляется какая-то очаровательная девушка, и оба они смотрят на Сидорова, копающегося в видеомагнитофоне. Насчёт починки магнитофона Сидоров говорил особенно невнятно, и оставалось непонятным, починил он его или нет, и единственное, что приходит Сидорову на ум, это изысканная фраза, обращённая к девушке:
— Видимо, мне следовало бы представиться, но я не знаю, удобно ли представляться очаровательным дамам в трусах…
На что она, улыбнувшись, отвечает, что они-то давно знакомы, и Сидорову (который даёт руку на отсечение, что он её никогда не видел) приходится это признать.
Но тут раздаётся звонок в дверь, и с другой стороны прихожей появляется друг-армянин, тот самый, который похож на президента Рейгана. Но они-то (друг с улицы Коперника и его подруга) не знают, что это всего лишь армянин!
В общем изрядные были у Сидорова сны. Там был ещё один, про то, как Сидоров изготовлял пломбы из кусочка чёрной пластмассы по тайному заказу, или история про Замок Теней с Внутренним Двориком.
Но, надо сказать, по части снов мы тоже не лыком шиты.
Сегодняшней ночью, например, мне приснилась незнакомая девушка по имени Наташа. По крайней мере, я убеждён, что у нас возникла большая любовь в этом моём сновидении.
Но мы отвлеклись. Наконец за обеденный стол садятся Вася Петрас, его жена и малолетняя дочь, по причине своего малолетия не принимающая участия в трапезе, однако внимательно наблюдающая за всем из сумки «кенгуру».
Итак, в большие кружки разливается молоко, и Васина жена быстрыми ударами чайной ложечки пытается размягчить свой замёрзший кусок творога.
Но вот уже Сидоров втаскивает на веранду огромную сковородку с ёжиками — рисо-мясными котлетами, особый способ приготовления которых я бы мог здесь поведать, но, увы, сейчас мне недосуг.
Обед всегда располагает к глубокомысленным разговорам.
Начинать следует с бесспорной фразы или незначащего вопроса.
Не поддержать — опасное преступление. Но и развивать тему тоже не стоит, лучше сказать просто «Это — да…»
Или просто «да…»
И перейти ко второму.
Вот Сидоров спросил о курицах.
Курицы — это да.
Да-а…
Курицы живут за домом в маленьком вольере, рядом с уборной, вдесятером, чавкая по глубокой грязи своими жёлтыми куриными ногами, и проходя мимо них я всегда громко ору:
— Здорово, куры!
Куры отвечают мне тем же и продолжают громко квохтать, пока я занимаюсь своим делом.
Однажды мы с Петрасом решили посмотреть, как выглядит мокрая курица, и окунули одну из них в железную бочку, наполненную дождевой водой. Выглядела она после этого омерзительно.
Ну просто омерзительно. Скособоченная на один бок, она передвигалась зигзагами, поминутно втягивая ставшую лохматой шею, и отряхивалась. Целый день она скрывалась в глубине курятника.
Так что теперь я, поверьте, с полным знанием дела могу рассуждать о мокрых курицах. Петрас потом ещё несколько раз купал эту нашу крёстную, а когда затем потрошил её, как доблестный ученик Лысенко, нашёл в ней воздушный пузырь, народившийся, по его словам, от необходимости жизни.
Но это о курах. Есть и поросята. Вот Петрас однажды принимал роды у огромной свиньи. Она лежала на боку, вытянув ноги и тяжело вздыхала. После каждого вздоха из неё со свистом вылетал упакованный в прозрачную плёнку поросёнок и, пролетев примерно полметра, шлёпался на солому, а потом уж сам начинал освобождаться. Вот это — о свиньях.