Чтение онлайн

— Здорово, Андрюша!

Платонов отступил на шаг и смиренно произнёс:

— Здравствуйте, барин…

В этом анекдоте выверена интонация. Он нефальшив, и в этом его сила. Это история дворника, а не холопа.

Нужды нет, что она выдумана.

А холопы, до времени не видные, расплодились.

Один человек, например, рассказывал мне про писателя Нагибина. Это был очень небедный писатель, с множеством жён и шлейфом скандала. И это был удачливый писатель.

Итак, про него рассказывали, что, когда он приходил в Дом литераторов, вернее, в ресторан этого дома, к нему сбегались все официанты, бросив других клиентов.

Человек рассказывал это с уважением. Дескать, умел себя поставить хороший писатель.

Но он, однако, проговаривался — дело было в том, что лакеи чувствовали барина. Лакеям был нужен барин, и вот они бежали к нему в своих белых куртках, и полотенца вились за ними как белые флаги.

Между тем самые страшные люди для богачей — слуги. Они по своему праву вмешиваются в их жизнь, они знают о ней всё, они беспощадны в своих воспоминаниях. Служанка, помогая госпоже одеваться, пересчитывает прыщи и седые волосы, она знает и те и другие наперечёт. Привратник запоминает лица шлюх, он провожает их, открывает дверь, коллекционирует запахи духов и номера автомашин. Шофёр хранит в памяти адреса и обманы.

Слуги злопамятны. Они не прощают обид. Обиды коллекционируются тоже. Обидами всегда менялись, как марками — редкие и необычные вклеиваются в альбом. И давно наступило время папараци — и папараци шли на поклон к слугам. Бойся привратников — они вежливы и снесут всё, но не дай Бог обидятся. Они будут лелеять свою обиду, растить до нужного часа. Благополучие богачей зависит от привратников и служанок, потому что, уволившись, они, привратники и горничные, припадают к газетной кормушке, перечисляя всё — и седые волосы хозяек, и заплаканные лица любовниц. Все были поголовно грамотные — и это была особая письменность, смесь грязи и дорогих духов, ненависти и горького духа конопли.

Но это была чужая жизнь, отчасти интересная, но не возбуждавшая зависти.

Настоящий слуга — пара своего господина. Он завидует ему. Только в зависти можно испытывать классовое чувство. То классовое чувство, которое соединяет любовь и ненависть к своему хозяину в одно.

Я не был парой.

Был естественный период в моей жизни, когда хотелось быть лучшим. Потом стало понятно, что надо быть не лучшим, а самим собой.

Я был на своём месте. Временном, непостоянном, но на своём. В жизни приходилось часто менять адреса и места, но внутренним стержнем, мифическим гвоздём, придуманным уставом и правилом был я крепко прибит к жизни.

Итак, на одном месте я закрепился надолго.

Рядом с моим домом, на автомобильной стоянке, сторожами бытовали драматург и прозаик, даже, кажется, один поэт. Приятель мой Валера Былинский сидел в жестяном курятнике на этой стоянке и писал сценарий.

Проходя мимо, я сказал об этом моей спутнице.

— И всё это называется деревня Малое Маргиналово… — заметила она.

— Почему же Малое? — обиделся я. — Это Большое Маргиналово.

Большое Маргиналово окружало меня. В нём жили сотни, тысячи людей. Главное было не где, а как, главное было в гармонии этой жизни.

Мне нужно было всего лишь отпирать дверь. Для этого была нужна одна рука и психология — кому отпереть, а кому — нет. Что сказать при этом. Врать я не любил, а врать нужно было.

Это было противнее, чем мыть грязный пол. Пол я мыл хорошо, и, собственно, это было совсем не противно. «Корона не свалится», — говорил один мой давний знакомец. «Корона не свалится», — говорил он, имея в виду короля, моющего лестницу. Делать можно всё, и король останется королём.

На моей службе, например, надо было улыбаться жильцам, и это тоже получалось у меня хорошо.

Но я находил прелесть в другом.

Дело в том, что сторожа прошлого времени были людьми безрукими, пережидавшими своё время за разговорами и водкой. Они отбывали свой срок. И они его отбыли.

Редкий сторож был рукодельником. А время течёт для сторожа по-другому. Безделье льётся водочной струёй, чтение приобретает особый смысл, и даже винты под отвёрткой движутся по-другому.

Карабчиевский, с которым я был знаком и которого любил, не был сторожем. Он ремонтировал электронную аппаратуру. Он был рабочим, или, если угодно, техником.

И это накладывало отпечаток на то, что он писал.

Я жил однажды в Штутгарте. Жил не в центре, а на холмах, что составлены из щебня и арматуры, жил на обломках старого Штутгарта, что свезены в кучи и присыпаны землёй. За полвека на них вырос новый город, но вдумываясь, я ловил себя на странном чувстве. У меня под ногами были сотни домов — частицы человеческого праха, обоев, наклеенных на обломки стен, кирпича и извёстки. Это было прошлое.

В настоящем было безденежье и антенны. Я делал самодельные антенны приятелям-арабам — делал их из витого провода и пивных банок.

Однажды, выйдя во внутренний дворик, я обнаружил, что из половины окон моего дома свешиваются парные банки из-под пива, раскачивающиеся на проводах. Ветер тихо пел в них, и банки звенели.

Это была слава.

Делая проводку в подъезде, я проложил кабель вдоль телевизионного. Трёх параллельных метров хватило, чтобы принимать платное телевидение без всякой антенны.

Я лазил в чужие электромагнитные волны и выходил в телефонную сеть. Наконец я научился лазить в Internet через чужие телефонные номера.

Сторожа изменились, потому что изменилось время.

Впрочем, мой сменщик был чужд движения электронов. Он дружил с деревом. Штихели лежали в пенале, поблёскивая, как чертёжные принадлежности. Шкатулки были натёрты воском, а под столом кегельбаном расставлялись готовые матрёшки.

Сменщик между тем был музыкантом, дудел в военном оркестре на трубе. Однажды пришёл в полной форме с аксельбантами, увешанный значками и бляхами. Потом, переодевшись, сел за стол и под шипение чайника начал мучать какую-то деревянную вазу.