Чтение онлайн

— У всех нас есть особинки, которые мы время от времени используем.

Я кивнул:

— Какое милое объяснение.

Он улыбнулся:

— Но ничего милого в вас нет.

— Нет.

Я покачал головой:

— На вас для этого слишком много крови.

— Да на ком из нас нет этой крови? — сказал он. — Помните, как некоторое время назад стало модно выбрасывать золотые южноафриканские монеты и бойкотировать товары из Южной Африки?

— Конечно, помню.

— Люди хотели быть чистенькими. Но что такое, в конце концов, золотая монета в сравнении с несправедливостью апартеида? Правда?

Я зевнул в кулак.

— И в то же самое время эти совестливые душевные американцы, бойкотировавшие Южную Африку, или меховые изделия, или что там еще они будут бойкотировать и против чего протестовать завтра, совершенно закрывают глаза на то, что стоит за кофе, доставляемым им из Центральной или Южной Америки, за тряпками из Индонезии или Манилы, дальневосточными фруктами и всем, что импортируется из Китая. — Он затянулся сигарой и поглядел на меня сквозь кольца дыма. — Нам известна деятельность правителей этих стран, известно, как расправляются они с диссидентами, как они используют рабский труд, что делают они с теми, кто представляет угрозу выгодным для них связям с американскими компаниями. Однако мы не просто закрываем на все это глаза, мы поддерживаем правительства этих стран, что дает нам возможность снижать нашу собственную оплату труда и делиться с вами выручкой. — Он улыбнулся. — Так разве же мы не молодцы?

Подняв здоровую руку, я несколько раз хлопнул себя по ляжке, в точности воспроизведя звук аплодисментов.

Тревор, сдерживая улыбку, попыхивал сигарой.

А я все хлопал и хлопал. Я дохлопался до того, что кожу на ляжке стало пощипывать, а ладонь моя онемела. Но я продолжал хлопать, наполняя просторное помещение звуками плоти, ударяемой о плоть, пока глаза Тревора не утратили искорок веселья и, выпустив изо рта сигару, он не сказал:

— Хорошо, хорошо, теперь можете прекратить.

Но я все аплодировал, уставив остекленелый, помертвевший взгляд в его помертвевшее лицо.

— Вы слышите? Хватит, молодой человек!

Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.

— Прекратите наконец этот мерзкий шум!

Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.

Он поднялся со своей каталки, но я ногой толкнул его обратно. Пригнувшись, я ускорил темп и силу хлопков. Он плотно зажмурился. Я сжал руку в кулак и забарабанил по подлокотнику его кресла, вверх-вниз, вверх-вниз, пять ударов в секунду, опять, опять… И веки Тревора сомкнулись еще плотнее.

— Браво! — произнес я наконец. — Вы Цицерон уголовного мира, Тревор! Примите мои поздравления.

Он открыл глаза.

Я откинулся на крышку стола.

— В данный момент я не стану напоминать вам о дочке профсоюзного лидера, которую вы искромсали на куски. Не стану напоминать вам и о миссионерах с монахинями, лежащих чуть присыпанными землей в своих могилах, убитых выстрелами в затылок по вашему приказу, не хочу напоминать о политиках в банановых республиках, политиках, которыми вы крутите как хотите. Даже о вашей жене я не стану вам напоминать, хотя вы, купив ее, думаю, превратили в ад каждую минуту ее жизни.

— Так о чем же вы станете напоминать мне, мистер Кензи?

Тревор поднял сигару к губам, но я выбил ее из его руки — пусть тлеет на ковре возле моих ног.

— Я напомню тебе о Джее Бекере и Эверетте Хемлине, ты, кусок дерьма!

Он сморгнул с ресниц капельки пота.

— Мистер Бекер меня предал.

— Потому что поступить иначе было бы смертным грехом.

— Мистер Хемлин решился сообщить властям о делах, которые я вел с мистером Колем.

— Потому что ты уничтожил дело, которому он отдал всю свою жизнь.

Из внутреннего кармана смокинга Тревор вытащил носовой платок и с минуту натужно кашлял в него.

— Я умираю, — сказал он.

— Нет, не умираете, — сказал я. — Если б вы и вправду считали, что могила близка, вы не убили бы Джея. Вы не убили бы Эверетта. Но потащи тот или другой вас в суд, вам не видать бы вашей морозильной камеры, не так ли? А к тому времени, когда можно было бы вас туда поместить, мозг ваш уже разложился бы, все органы отказали, и замораживать вас стало бы пустой тратой времени.

— Я умираю, — повторил он.

— Да, — сказал я. — Теперь — да. Так что же из того, мистер Стоун?

— У меня есть деньги. Назовите вашу цену.

Я встал и растоптал пяткой его сигару.

— Цена моя — два миллиарда долларов.

— Но у меня только один миллиард.

— Ну что ж… — И я, толкая каталку, повез его из кабинета к лестнице.

— Что вы собираетесь сделать? — спросил он.

— Меньшее, чем вы заслуживаете, — сказал я, — и большее, чем то, к чему вы готовы.

Мы медленно взбирались по парадной лестнице; Тревор поднимался с остановками, опираясь о перила, тяжело дыша.

— Я слышал, как вы вечером вернулись, видел, как вы прошли по кабинету. Тогда вы шли куда бодрее.

Он обратил ко мне измученное лицо страдальца.

— Она накатывает приступами, — сказал он. — Боль.

— Вы, как и ваша дочь, не привыкли поднимать лапки кверху, правда? — Я улыбнулся и покачал головой.

— Уступить — значит умереть, мистер Кензи. А согнуться — значит сломаться.

— Ошибаться — это по-человечески, прощать — по-божески. Мы можем часами перебрасываться подобными изречениями. Идемте. Теперь поворот.

Он с трудом поднялся на площадку.

— Налево, — сказал я, возвращая ему его трость.

— Ради всего святого, — сказал он, — что вы хотите со мной сделать?

— Через холл и направо!

Особняк антифасадом был обращен к востоку. Кабинет Тревора и его гимнастический зал на первом этаже выходили на море. На втором этаже туда же выходили спальни хозяина и Дезире.