Сын крестьянский
Шрифт:
— Ну-ка, батя, пригуби! Сие же и монаси приемлют.
Отец Мисаил выпил, крякнул, звонко проверещал:
— А тем паче нам надлежит после трудов праведных, во славу царя Димитрия.
Сумрачный Артемьев быстро захмелел. Он пробурчал:
— Труды-то праведные, а голова Кудашев висит, качается!
Казаков усмехнулся:
— Ты, сотник, кинь грустить. Иного голову наживешь, а то и сам им станешь!
Сотник взглянул на него хмуро — не то с надеждою, не то с ненавистью. Молчал. После ухи Домна принесла жареных карасей: день был постный. Выпив «заключительно», собутыльники приступили к делу. Казаков наморщил лоб и важно начал:
— Допрежь сказываю, да вы, чай, уж и сами слыхали, что многие ближние к нам городки до царя Димитрия подалися. К примеру Арзамас, Алатырь, Свияжск, Чебоксары. До Ядрина рукой подать, и он в моей власти, сиречь до царя истинного предлежит. — Казаков рыгнул, зевнул и продолжал: — Из Алатыря весть имею, что тамошние жители да рать чувашская воеводу Ждана Сабурова в воду посадили, а его товарища в тюрьму упрятали. А еще пишут мне из Чебоксар: там черемисы взбунтовалися и воеводу Тимофея Исаева, сына Есипова, убили. Так-то вот, для нас добро все складывается…
Собеседники стали соображать, как завтра сколачивать отряд для отправки в Нижний Новгород.
В городе Свияжске с колокольни церкви Знаменья раздались частые удары большого колокола.
— Палаха, что бы сие значило, а?
— Бежим, дядя Ерофей Кузьмич! Звонят — значит зовут!
Народ со всех концов устремился на городскую площадь. Здесь уже стояли стрельцы со своим начальством. На церковной паперти возвышался воевода Смольянинов в окружении причта. Скоро вся площадь была забита людьми. Воевода закричал:
— Грамоту слуша-ай!
Вышел вперед дьякон Предтеченский и зарокотал феноменальной октавой:
— «От великого государя и князя всея Руссии Василия Иоанновича. Да будет ведомо воеводе свияжскому Акинфию Смольянинову, чтобы сказывал он свияжским дворянам, и детям боярским, и прочим свияжским служилым людям, и мурзам, и татарам наше жалованное слово, чтобы они жили бесстрашно и в Свияжском уезде по волостям велели беречь накрепко, где какие воры в Свияжском по слободам или в Свияжском уезде появятся и учнут в русских людях, и в татарах, и в черемисе смуту делать для грабежу, приводить ко кресту, а татар и черемису к шерти, или кои воры от воров же прибежат в Свияжск или в Свияжской уезд, и вы бы им тех воров велели, имая, приводить к себе в Свияжской».
Многие облегченно вздохнули, когда кончилось это словоизлияние. Смольянинов опять закричал:
— Великий государь велит имать воров. Вы их в съезжую тащите, а мы с ими расправимся. Теперь разойдитесь со господом!
В это время парень в треухе, в бешмете, ловко сидящий на небольшой степной лошадке, подъехал довольно близко к паперти и весело крикнул, обращаясь лицом не к воеводе, а к народу:
— Ты, бачка, лжу баешь! Нам Митрия царя надо, а Василия царя медведь задери!
Он взмахнул плеткой, гикнул и под одобрительный гул толпы стрелой умчался в переулок.
Смольянинов побагровел от гнева. «Вот-те и имай воров! Вор под носом, а им хоть бы что! — подумал он о толпе. — Дела праховые! Что-то будет?»
Народ стал расходиться. Двое посадских разговор вели:
— Михеич! Парень на коне, я его знаю, Мишка черемис. У прасола Карпухина служилым был, а потом пропал!
— Исаич! Он беспременно до гилевщиков подался, а здесь высматривал, что им требуется. Надо ухо востро держать.
Через несколько дней жители Свияжска смотрели со стен городка на приближающийся большой отряд конных и пеших ратников.
— Глянь, ребята, видать, начальны люди!
— А возле их едет той черемис, что воеводе поносны слова кричал.
— Не поносны, а в самый раз слова, кои ныне и нужны!
Вперед выехал всадник в шишаке, шлеме поверх полушубка. Он закричал:
— Свияжские люди! Сдавайтеся! За царя Димитрия становитеся, и да благо вам будет!
Точно дуновение, прошел по толпе шепот.
— Что делать, сдаваться аль не сдаваться?
— За Димитрия иль за Василия?
— Больно не охота в осаду сесть!
— Шайтан его задави, Василия-то!
Быстро подошли стрельцы со своим головой. Они уже раньше решили покориться.
Заскрипели отворяемые ворота.
Так свияжцы сделались мятежниками. Воевода Смольянинов скрылся. На следующий день присягали царю Димитрию.
Нижний Новгород… Кремль с одиннадцатью башнями и острог находились при впадении Оки в Волгу, на правом берегу Волги. Отряды мордвин, татар, чувашей, марийцев, русских крестьян, холопов, бортников обложили с трех сторон острог. С четвертой стороны были заслоны на левом берегу.
Собрались военачальники осаждавших Нижний Новгород отрядов.
Первым выступил на совете предводитель крестьянского отряда Иван Доможиров. Он был сын смещенного Шуйским воеводы. В 1604–1605 годах служил стрелецким головой в Царево-Кокшайске. Был отчаянно храбр, очень силен, ловок, весел. Но во гневе становился страшен. На лбу багровел сабельный шрам, глаза метали молнии. Он весь сжимался, готовый ринуться… Его в отряде страшились. «Сходней на медведя лезть, нежели с Доможировым связаться!»
Он заговорил приятным тенором:
— Что я вам скажу? Оружны мы вельми погано. Пушек нет, самопалов мало. С копьем, рогатиной да топором на прясла не попрешь. Спервоначалу стену из пушек рушить надо али подкоп под ее подвести да взорвать, а тогда, если самопалы есть, в брешь и при, благо народу у нас много. А мы стены рушить пока не можем. — Еще более оживившись, он продолжал: — Вести я из-под Кром получил радостные. Там большой воевода наш, Болотников, князя Трубецкого разбил. Вестимо дело, ему можно бить, коли есть у его мортиры, гафуницы, кулеврины, пищали, да и самопалов уйма.