Чтение онлайн

Тот с несколько виноватым видом глядел исподлобья и крутил свой русый ус.

— Дорогой мой Иван Исаевич! Я же, ты сам знаешь, к тебе всей душой. Токмо на день — на Мясницкую проберусь, к старикам своим да к женке, коли живы они. И тут же возвернусь. Уж бывал я там не единожды, пути-дороги туда мне ведомы сквозь заставы вражий.

Замолкли оба. Помрачнел Болотников, туча тучей… Пронзительно взглянул на Аничкина, невесело усмехнулся.

— Ин ладно! Нашла коса на камень! Пускаю!

Обнялись. Аничкин быстро ушел. За ним с жалобным скрипом закрылась дверь.

Затрещали в лежанке дрова. Болотников досадливо махнул рукой. Стал проглядывать положенный на столе свиток, переправлять, подчеркивать гусиным пером.

Уходя, Аничкин радовался:

«Ну вот ладно обернулося дело. Зайду кстати к Ереме Кривому, возьму грамот «прелестных», по Москве разметаю их, души человечьи разожгу».

Громадная черно-коричневая плешь на земле. Торчат закоптелые остовы труб. Валяются груды камней, битого кирпича. Зияют провалы погребов. Ветры и морозы еще не заглушили едкий запах гари. Бегают бездомные собаки. Одна, подняв острую морду, пронзительно взвыла, наводя еще больше тоску на атамана Аничкина, стоящего на пепелище своей хатки.

— Где родные батюшка с матушкой да женка? Неведомо! Искать их некогда! Эх, горе, горе…

Поклонился он до земли сгоревшей хатке, пошел куда глаза глядят. Проходил мимо старой-старой деревянной церковки. Увидел на куполе колокольни маленькое деревце, запорошенное снегом, и, странное дело, позавидовал:

«Эх, березынька, невеличка! Сколь высоко забралася, от людей далеко. Добро! Ветер дует, обдувает тебя, снег засыпает, а ты растешь да растешь без горюшка… Эх ты, жизнь, жизнь сиротская! Пропадай она пропадом…»

На Мясницкой улице толпился народ. Грамотей, коренастый, русый, с пронзительными глазами детина, только что прочитал вслух найденную подметную грамоту. В ней было сказано:

«Люди русские, безыменные, голытьба, крестьяне кабальные, холопы, казаки, шиши подорожные! К вам речь моя, воеводы Болотникова. Собирайтесь да бейте нещадно князей, бояр, дворян, детей боярских, дьяков — семя крапивное, купцов. Вотчины же, поместья ихни не зорьте, в дым не пускайте. Придет время, и многие из вас получат от царя Димитрия Ивановича боярство, окольничество, дворянство, дьячество. Кои же знатные до нас пристанут, тех беречь, поместья, вотчины, животы их держать сохранны».

Передавали из уст в уста слышанное, спорили, обсуждали.

— Велено бить бояр да дворян.

— Закрепощение мужиков полное ввести думают, окаянные. Снова по пяти ден в неделю от зари до зари надрывайся для их.

— А в остатний день много ли на себя наработаешь?

— Боле тому не быть. Нынче есть кому за народ постоять.

— Все холопы господские должны волю получить.

— Пожечь к ляду вотчины да поместья.

— Дурья голова, ничего ты в той грамоте не понял. Для чего жечь? Али мужикам самим не сгодится? — усмехнулся посадский с виду человек.

— Что же, слова верные! — высказал свое мнение дюжий холоп в малахае-охабне.

— Нишкни, гулевой, назад глядь! — зашипели кругом.

Из-за угла показались стрельцы и двое земских ярыжек.

— Что за шум? — строго спросил стрелец.

Народ разбежался.

— Держи, я его знаю! — крикнул плюгавый мужичонка в лохмотьях — истец, указывая на русобородого детину грамотея.

Стрельцы связали, избили яростно сопротивлявшегося атамана Аничкина. Мелькнуло воспоминание о пропавших родных, о погоревшей хатке. Удар чем-то тяжелым по голове затмил его сознание…

Холоп же в малахае-охабне, уходя вперевалку от опасного места, шептал:

— Хватай не хватай, а слов, кои в грамоте, из души не вырвешь.

Шумит народ вокруг Лобного места.

— Везут, братцы, везут!

Вдали показалась телега, запряженная парой сивок. Правил стрелец. В телеге на соломе сидели три человека без шапок, в сермягах, волосы спутаны. Они держали в руках зажженные свечи. Телега скрипела, осужденные качались из стороны в сторону. Рядом на коне ехал тощий подьячий. Он держал в руке свернутый свиток. Вокруг телеги двигались верхоконные стрельцы. Процессия остановилась около Лобного места. Подьячий поднялся на каменные ступеньки и развернул свиток. Откашлявшись, он начал громко читать:

— «Православные! Слушай! Воры сии отступили от бога и от православный веры и предались сатане и дьявольским чарам. Воры сии супротив великого государя, бояр, дворян во граде престольном метали грамоты крамольные. В тех грамотах указуется от вора Ивашки Болотникова низвержение царства руссийского, убиение именитых людей, без коих Руссии не быти. Посему приговорены людишки сии к лютой казни. Первый из них, Аничкин Петрушка, именующий себя атаманом, вторый — Добронравов Ивашка, третий — Середа Гришка».

— Э, да Гришка-то сдох, язви его в душу! — крикнул стрелец, взглянув на стеклянные глаза осужденного, лежащего в телеге.

Подьячий махнул рукой, и стрельцы поволокли двух мятежников к торчавшим из земли заостренным дубовым кольям на месте казни, между Фроловскими и Никольскими воротами. Истощенные, в кровоподтеках, босые, мятежники еле передвигали ноги: не раз они подвергались жестоким пыткам.

Стрельцы посадили несчастных на колья. Толпа ахнула, заволновалась, многие закрестились. Какая-то женщина жалобно запричитала. Атаман Аничкин, харкая кровью, посеревший, закричал. Далеко разнесся его надрывный, но все еще сильный голос.

— Люди московские! Слушай слово мое… Истинное, предсмертное… Перед богом и людьми. Зовет вас воевода Болотников к жизни справедливой! И я вас, голытьбу, к тому зову в последний час жизни моей… Лгут супо…

В первую минуту подьячий, красный, как бурак, и стрельцы растерялись, не зная, что делать, как остановить речь казнимого. Они не имели права нарушить порядок казни и сразу убить его, тем самым изменив меру наказания. Один из стрельцов догадался и всдал ему в рот пук колючей соломы, взятой с воза. Осужденный не договорил. Страдания его усилились…