Чтение онлайн

– Погоди, Мерген, не стреляй. Наде узнать, тот жив или…

– От раны в колено не умирают, – ответил Мерген.

И действительно, капитан увидел, как ухватился лежавший на дороге немец за руки напарника, когда ют стал его поднимать.

– Живой! – воскликнул капитан, как показалось Мергену, с облегчением. – Давай, укладывай и второго, пусть оба ждут нашей медицинской помощи.

– Теперь в ногу трудней попасть – раненый мешает, – заметил Мерген, – попробуй уловить момент… – и вдруг выстрелил. – У второго дело серьезней.

– Почему? – насторожился капитан, не отрывая бинокля от глаз.

– Первому я влепил в колено. Оно у него так выпукло блестело под солнцем. А этому – под самое основание бедра. Долго проваляется.

– Они нужны в штабе армии. А там врачи хорошие, быстро отремонтируют… – и капитан улыбнулся. – Мы так говорим о них, будто самое главное для нас – вылечить этих фрицев.

На помощь отправившимся через болото автоматчикам капитан послал еще двоих, снабдив их перевязочным материалом: «языкам» нужно было на месте сделать перевязки, чтобы раны не загрязнились.

Пока наши бойцы добирались до дороги, Мерген не опускал своей винтовки на случай, если «языки» очухаются и станут уползать или же к ним подоспеет помощь. Правда, на помощь к раненым с немецкой стороны никто не спешил. Вражеская позиция не подавала признаков жизни с самого утра.

Лишь когда «языки» были доставлены, выяснилось, что немцы эту невыгодную позицию в низинке оставили. А мотоциклистов послали проследить за реакцией советских войск на их маневр.

С этого дня пошла о Мергене слава, что он попадает на любем расстоянии, куда долетает пуля. Слава эта закрепилась. Но на курсы Мергена Бурулова что-то не вызывали. Втайне капитан начал даже надеяться, что так все и забудется, особенно если начнется наступление, о котором давно поговаривают.

Как вдруг над головой его любимца нависла гроза. Приехал майор из особого отдела. Он заперся с Буруловым в комнате и стал его допрашивать.

– Старший сержант Бурулов, почему вы сразу не доложили начальству о предательстве Бадмы Цедяева? – жестким голосом спрашивал майор.

– Стыдно было за однохотонца, – угрюмо ответил Мерген, сидевший против него с низко опущенной головой.

– Значит, стыд у вас на первом месте. А как же с воинским долгом, с воинской честью?

– Виноват, товарищ майор, – ответил Мерген, еще ниже опуская голову.

– Вот вам бумага, садитесь и пишите рапорт. Опишите все так же подробно, как вы мне рассказывали, – пристукивая указательным пальцем по столу, говорил майор. – Особо точно изложите причину, почему вы не стреляли в предателя, когда увидели его под белым флагом, и во второй раз, когда он вел врагов к землянке.

– Товарищ майор, я же вам по-честному сказал, что не успел выстрелить: нагнулся он. Я бы его только ранил…

– Я знаю, как вы стреляете, Бурулов, и не верю, что вы могли не успеть. И трибунал вам не поверит.

– Трибунал? – казалось, не только голосом, но всем своим существом повторил Мерген и даже привстал.

– Пишите! – положив стопку серой бумаги на край стола и ручку, майор уткнулся в какие-то записи.

Онемевшими пальцами Мерген взял ручку и долго целился а чистый лист бумаги.

До сих пор Мерген Бурулов получал только благодарности. А теперь он, как на горячей сковородке, стоял перед строем всей роты и слушал беспощадное обвинение майора в сокрытии тяжкого преступления Бадмы Цедяева. Слова майора можно было истолковать как обвинение Мергена в соучастии. Да, много можно было сделать выводов из его жесткой, напористой речи. Но Мерген уже знал, что может сказать майор, и почти не слышал его. Перед его потупленным взором болтался белый флаг, вывешенный на дереве его земляком, которого майор назвал другом детства. Мерген в который раз переживал в душе все то, что тогда пережил наяву. Он проклинал себя за то, что сразу не доложил командиру взвода о предательстве Бадмы. «Пропал Бадма», – только и сказал он тогда, подразумевая под этим «пропал» все, что случилось.

– Мерген Бурулов, – особо сурово повысив голос, воскликнул майор так, что Мерген вздрогнул. – По всем статьям ваше дело следует передать военному трибуналу. Но учитывая ваши боевые заслуги, учитывая то, что это первая ваша провинность, я ограничусь гауптвахтой, – и тоном ниже добавил, словно весь свой гневный пафос спускал на тормозах – на три дня!

Вздох облегчения прошел по роте. Майор настороженно пробежался глазами по строю. «Что это значит?»– казалось, спрашивал он. Кивнул командиру роты, мол, выполняйте приказание, и ушел.

Началось самое позорное из всего, что до сих пор случалось с Мергеном Буруловым.

Когда майор удалился, командир роты и командиры взводов вернулись в строй. Перед строем, на широкой пыльной дороге, среди улицы остался только он, обвиняемый в тяжком воинском преступлении Мерген Бурулов. Около сотни бойцов, его друзей и товарищей, смотрели на него как на отверженного. Так, по крайней мере, казалось ему самому. Из окон домов деревни, в которой стояла часть, наверное, тоже не менее сотни любопытных глаз смотрели на него. Где-то, может быть, из-за уголка выглядывала та синеокая со светлой льняной косой, что приносила вчера молоко для раненых и просила показать ей самого «геройского героя». И дернул же черт старшину за язык, он, не задумываясь, указал ей на Мергена, правда с оговоркой, что этот «геройский герой» женат.

«Кермен! – словно пропел он. – Слышала, синеокая, такое имя? Звенит, как золотой червонец. Так что ты ему глазки не строй. Лучше другому улыбнись. Видишь, какие мы! Все геройские!»

Надо же! Только вчера он так говорил, этот усатый широколицый старшина Голованенко. А теперь он строго, отчужденно подошел и снимает с него погоны. Делает он это без злости. Не срывает. А по-хозяйски бережно отстегивает их. Но Мергену кажется, что он не погоны с гимнастерки снимает, а жилы его вытягивает откуда-то из глубины, из-под самого сердца.

Белый флаг Бадмы хлестал и хлестал его по лицу… На самом же деле, это старшина снял с его груди орден, медали и даже значок «ворошиловского стрелка», полученный еще до войны. Снял и ремень.

Дрогнул Мерген. Ему показалось, что его раздели донага и сейчас начнут пороть, как это случалось в детстве. И вдруг он вспомнил, что и тогда не раз терпел все из-за того же Бадмы. Однажды Бадма убил курицу соседей Хары Бурулова и подбросил так, чтобы увидела ее бабушка Мергена. Тут же Бадма оставил рогатку Мергена, которую накануне выменял у него. Узнав рогатку внука, бабушка не стала слушать никаких оправданий, содрала штаны и при соседях исхлестала на нем несколько хворостин…