Сын предателя
Шрифт:
Параська сначала пугалась ночевать в одиночестве, приводила подружку. Потом увлеклась ремонтом избёнки и к ночи падала без сил, забыв о всяком страхе. Сельсовет расположился в доме Егоровны. Параська переступала порог собственного дома, подходила к Председателю, известному раньше алкоголику и лежебоке, клянчила немного кирпичей из разрушенной церкви.
Тот царственным жестом указывал куда-то в стену дланью и изрыгал на неё облако сивушных масел:
-Бери!
Пока мать прохлаждалась на казённых харчах в городской Психушке, Прасковья обмазала стены замесом из глины, соломы и навоза, натаскала десятка три кирпичей из разрушенной церкви, разобрала растрескавшуюся печь и за лето слепила в обратном порядке. В холодную пору приходила с продуктами Матрёна, жена бакенщика Семёна Кулькина, восторгалась количеством тепла, на которую оказалась способна слепленная Прасковьей печь.
Она разнесла славу о способной девчонке, так что зарабатывать Параська стала с ранних лет. Деньгами не платили, конечно, всё продуктами да одежонкой с выросших детей. Об учёбе мечтать не приходилось. В середине зимы Егоровна почти в полном здравии вернулась домой, то-есть, в "курятник", в котором и прожила полных три десятка лет. Мозги свои Егоровна не потеряла, но говорить с той поры стала мало, в колхоз не пошла, защищённая, как ни странно, справкой о душевной болезни, стала пожизненной единоличницей, порицаемой всей деревней.
"Курятником" осталась довольна, потому что прилагаемые восемнадцать соток земли оказались землицей прежирной, чистого чернозёма в ней было вдоволь. Правду говоря, уходила землица в болото с богатейшими запасами осоки, полчищами лягушек и, дополнительно, ежевесенними запасами рыбы после спада Камы. Весной была возможность разговеться рыбными блюдами. Работы, конечно, было невпроворот. Труда Егоровна, тогда ещё сорокатрёхлетняя женщина, не боялась. Не до отдыха было. Единоличники были и редкостью, и нежелательным элементом Советской власти.
Они облагались налогами на всю живность от куриц до крупного рогатого скота. В труде единоличника были одни минусы. Требовалось платить налог яйцами, шерстью, маслом сливочным. Молоко без снятой сметаны превращалось в творог и обрат. Творог ели, обрат шёл на пойло корове. Егоровну вынудили держать корову, овец и куриц. Платила она налоги по полной программе, не задумываясь, куда всё это уходило. Баловала себя и Параську шаньгами из постной ржаной муки с картофельным пюре, сверху помазанным сметанкой.
Колхозники жили не лучше, а у ленивых и того не было.
Муж Егоровны, отец Параськи, Степан Ветрянкин, сбежал в город Ижевск при первой угрозе раскулачивания, выдал себя за не имеющего ни гроша за душой. За небольшие деньги построил под бугром, почти в логу, хибару, привёл в избу бездомную нищенку и зарабатывал помалу. Ни Параська, ни Егоровна его не тревожили, чтобы не усложнять жизнь ни ему и ни себе.
Время было смутное. Врагов искали с каким-то остервенением. И ведь были же враги. Как же им было не быть? Богатые потеряли не только всё нажитое, но и надежду на будущее. Советская власть утвердилась навечно, и всякому, кто хотел быть богатым, но не мог им стать, оставалось искать счастье на дне гранёного стакана, благо водка стоила недорого, и продавалсь всюду в подвальчиках, забегаловках по сто, сто пятьдесят, двести грамм. Повторять не возбранялось. Частенько где напивались, там и отдыхали вповалку, отчего плодились, как тараканы, воры-карманники.
глава 2
Итак, война, не входившая ни в пятилетние планы индустриализации, электрификации и добычи ископаемых, ни в планы вообще какие то бы ни было, началась. И началась серьёзно. Скорость продвижения немецких войск отражалась на скудном пайке жителей тыла незамедлительно. К Военкомату толпами повалили парни с повестками в нагрудном кармане. Потом пошли мужики в возрасте, среди них замелькали бодрящиеся ветераны японской войны.
И было бы смешно, если бы в военное время им не нашлось место в обозе и госпиталях.
Но заводских рабочих, изготовлявших оружие и боеприпасы, не трогали.
Фёдор. получил повестку через двое суток. Не хватало командиров с опытом пограничной службы и умением обращаться с лошадьми. Бывший пограничник, имевший язву желудка, не хотел и слышать об освобождении, которое ему гарантировал врач. Просьбы Прасковьи послушаться врача, устроиться в завод и получить "бронь", Фёдора раздражали. Он до самого вызова по повестке пил и без конца твердил: - Последний год живу! Как, Параська, жить-то будешь?
Кончилось всё, как у всех девушек, женщин и бабушек. Вокзал, слёзы, последние объятия. Товарные составы уходили на запад, и начиналось ожидание редкого письма с коротким содержанием или похоронки, которая сожмёт женское сердце, раздавит и уничтожит былое семейное счастье. И надо с этим жить, числясь вдовой, не верящей до конца этому известию. Тяжелей это переносить матерям, пережившим на много лет своих сыновей.
Прасковья как была, так и осталась деревенщиной. Военное лихолетье не помешало ей дома на супружеском ложе родить дитя. То ли от недоедания, то ли от ужаса перед неясным будущим дитя родилось похожим на высохшую воблу с большой головой и тоненькими конечностями. Акушерку вызвала подружка Анна, которая помогала в последний месяц отяжелевшей Прасковье по дому.
К их общему удивлению явился молодой акушер, которого застеснялись обе женщины. Но мужчина, не смущаясь, быстро принял роды, которые не были затяжными, завязал пупок младенцу и предложил кормить заморыша искусственными добавками.
Старший, Петя, уже в свои три с половиной года отличался упитанностью и смуглостью кожи, как у отца. Чёрные, смоляные волосы как-то сразу сделали его лицо старше на неопределённое количество месяцев. А новый жилец смотрелся бледной поганкой. Пшеничного оттенка волосы на голове сливались с бледной кожицей личика, и глаза сероватого оттенка невыразительно выглядывали из-под белёсых намёков на брови.
Тем не менее, этому дитятке Прасковья отдавала большую часть любви. И хотя скромная еда делилась с первенцем поровну, грудь всецело принадлежала заморышу. Хотя, что там можно было высосать? Молочный обрат? Это было трудно выяснить, так как Коля рос лениво и кричать громко о своём недоедании не решался.
В общем, росло это существо вопреки законам природы о выживании.
Прасковья плюнула на кирпичную специальность, потому что поднимать строительство на том хлебе, который теперь выдавался по карточкам, не было никакой возможности. Начался длительный период жизни, посвящённый спекуляции. Слово это всех пугало. Борьба со спекуляцией велась решительно. Но голод был ещё ужаснее и побеждал все доводы разума.