Чтение онлайн

Итак, он заговорил с улыбкой и очень непринужденно:

— Боюсь, вы сочтете, что я подаю дурной пример, ибо грех гордыни непростителен для служителя церкви. Простите меня, мадам. Мне хотелось объяснить, отчего я не обратился прямо к королеве, а пришел к вам, зная вашу несокрушимую верность и безграничную привязанность к Ее Величеству.

— Но ведь преданных людей хватает, — возразила Леонора, не желая уступать. — Славу Богу, не только мы верно служим нашей милостивой повелительнице.

— Это правда, мадам, — веско произнес Ришелье, — их преданность не уступает вашей… но среди них нет никого, к кому я питал бы такое же уважение.

Кивком головы и протестующим жестом Леонора признала себя побежденной.

— Будь по-вашему, сударь, — сказала она, смеясь. — Я слушаю.

Выдержав многозначительную паузу, Ришелье спросил:

— Приходилось ли вам слышать о некоем сокровище, спрятанном более двадцати лет назад одной итальянской принцессой… а если конкретнее, принцессой Фаустой?

При слове «сокровище» Леонора насторожилась, но внешне этого ничем не выдала. Выслушав епископа с улыбкой, она откровенно рассмеялась:

— Неужели вы, сударь, берете на веру подобные глупые толки? — осведомилась она.

— Мадам, — произнес Ришелье с непоколебимой убежденностью, — сокровище действительно существует, и у меня имеются доказательства этого!

— О! — снисходительно бросила Галигаи. — Допустим, оно и в самом деле существовало… но что сталось с ним теперь?

— Нет, мадам, — ответил Ришелье с той же убежденностью, — оно существует по-прежнему. И находится на том самом месте, где было спрятано принцессой Фаустой.

— Допустим, это так. Но… где же искать его? В самом Париже… в окрестностях… Это, разумеется, проще простого!

— Мадам, я знаю, где спрятано сокровище.

На сей раз Леонора не стала иронизировать. Она была крайне удивлена и— не скрывала этого.

— Вы, сударь? — вырвалось у нее.

— Да, мадам, — спокойно ответил Ришелье. — Я располагаю точнейшими, вернейшими указаниями, благодаря которым отыскать клад будет легко, хотя, конечно, это потребует и времени, и затрат. Именно эти указания я и принес вам, с тем чтобы вы передали их королеве.

С этими словами Ришелье, вынув из кармана сложенный вдвое листок, передал его Леоноре. Та машинально протянула руку, ибо буквально онемела от изумления.

Но внешние проявления чувств всегда бывали у нее кратковременными. Мгновенно овладев собой, она развернула бумагу и стала читать.

Это была точная копия, в переводе на французский, того документа, что огласил вслух отец Жозеф перед Клодом Аквавивой и братом Парфе Гуларом.

За чтением Леонора размышляла. Что все это могло значить? Как попал в руки епископу этот листок? И отчего передан был ей, а не кому-нибудь другому? В бескорыстие она не верила. Какую цену заломит за сведения такой важности этот молодой человек, в котором она угадывала опасного противника? Все эти вопросы ей предстояло выяснить.

— В самом деле, — произнесла она холодно, — указания отличаются точностью. Могу ли я узнать, откуда у вас эта бумага?

— О, мадам, — небрежно отмахнулся Ришелье, — какое это имеет значение? Указания надежны и верны… я передаю их вам. Разве не это самое главное?

— Пусть будет так! Но знаете, о чем я подумала? Ведь сокровище нам не принадлежит… по какому же праву можем мы его взять? В какой-то мере это похоже… на кражу.

Говоря эти слова, она пристально смотрела на него.

— Мадам, — промолвил епископ с величественным достоинством, — я мог бы сказать вам, что служитель Церкви никогда не благословил бы вас на дурное дело. Но я скажу иначе: будучи дворянином, я не способен на низость. Это сокровище, мадам, принадлежит теперь королю, поскольку вот уже двадцать лет находится на королевской земле. Принцесса Фауста умерла… или исчезла, что почти одно и то же. Впрочем, она так баснословно богата, что вряд ли и вспомнит об этих оставленных ею миллионах. Тот, кому она завещала их, также исчез… Был ли ее сын похищен или убит, значения не имеет, ибо его больше нет. Следовательно, это золото по праву переходит в собственность короля. И сам я, как человек, открывший точное местонахождение клада, имел бы право претендовать на часть, положенную мне по закону.

Помолчав, он добавил с великолепным пренебрежением:

— Полагаю, вы не заподозрите меня в том, что я пришел к вам в надежде поживиться. Тот, кто носит имя Ришелье, не торгует своими дарами.

Леонора мягко кивнула в знак согласия.

— У меня и в мыслях не было оскорбить вас подобным предположением, — сказала она. — Это означало бы бросить тень на ваше великодушие. Однако, сударь, вы сами объяснили мне, что миллионы эти отныне по праву принадлежат королю. Почему же тогда вы не передали документ с указаниями господину де Рони, который вечно рыщет в поисках денег для королевской казны?

Ришелье, в свою очередь пристально взглянув ей в лицо, промолвил тихим, но твердым голосом:

— Миллионы некоторым образом принадлежат и мне, мадам. Я мог бы разорвать эту бумагу, и они не достались бы никому. Король есть король… добавлю даже, что это великий король. Ради него я готов пожертвовать последней каплей крови. Ему принадлежит все — силы мои, состояние, тот невеликий разум, коим одарило меня небо. Это мой долг верноподданного. Подчеркиваю: мой долг, мадам.

Он сделал паузу, и голос его приобрел жесткость, а на лице появилось суровое выражение.

— Но наш великий король одновременно еще и супруг. И истина, мадам, вынуждает меня сказать, что это очень дурной супруг. Вам это известно лучше, чем кому бы то ни было, мадам, поскольку вы, будучи наперсницей и подругой нашей несчастной королевы, — здесь в голосе его зазвучали умиление и нежность, — неоднократно были свидетельницей бесчисленных и незаслуженных унижений, коим ее подвергли… Убежден, что сердце ваше разрывается от жалости и муки при виде страданий нашей святейшей повелительницы. Разве не позор, мадам, что в этой стране королева, которая должна быть объектом величайшего почитания, пребывает в постоянном небрежении, тогда как любовницы короля купаются в роскоши и горстями разбрасывают золото? Скажите, мадам, разве не мерзость, что королеву фактически отстранили от всех государственных дел, тогда как любовницы короля дерзко отдают распоряжения министрам?

Ришелье на мгновение умолк, словно задохнувшись от негодования, а затем продолжил печальным тоном:

— Я с трудом переношу это мучительное зрелище. Вот почему я говорю: для короля я свершу все, что велит мне долг дворянина и верноподданного. Но это не меняет того факта, что сердце мое и чувство почтительной преданности принадлежат униженной, оскорбленной и заброшенной мученице-королеве.

— Господин епископ, — произнесла Леонора внушительно, — можете не сомневаться, королева узнает о вашей преданности и чувствах, делающих вам честь.