Сыновья
Шрифт:
…Я не умею обращаться с оружием, думал Вальтер. Как, впрочем, большинство металлистов и корабельщиков… Это и понятно, их ведь очень редко призывали; они всегда получали броню как работающие на предприятиях военного значения.
— Отец, — сказал Вальтер в темноту, — ты обратил внимание? Самые сознательные слои рабочего класса не обучены военному делу! Металлисты, шахтеры, железнодорожники, судостроители… ведь они в большинстве случаев получали броню!..
— Чепуха! — пробубнил Брентен из темноты. — Броня или не броня, а каждый в свое время отбывал воинскую повинность.
— Да, верно.
Это Вальтер совершенно упустил из виду. Но, во всяком случае, с войной, с фронтом они незнакомы. У них нет военного опыта.
Карл Брентен сказал, и это прозвучало как результат долгих серьезных и не подлежащих пересмотру размышлений:
— Теперь — один выход: Советы!
II
Осадное положение. Поиски оружия. Неожиданные облавы на улицах. Запрещение выходить из дому после определенного часа. Гамбург превратился в казарму, все и вся было обязано подчиняться приказам генерала. Политическая жизнь замерла. В ферейнах отменялись вечера и доклады. Прекратились всякие спортивные состязания. Церкви были вынуждены изменить часы богослужений. Друзьям и влюбленным пришлось отказаться от свиданий.
Рут и Вальтер не встречались уже несколько дней. Однажды Вальтер под каким-то предлогом ушел с завода раньше и отправился в гавань. Он хотел повидать Рут в конторе и уговориться насчет встречи в воскресенье.
Окна и двери огромного дома на Баумвалле, где помещалась посредническая контора, в которой работала Рут, были закрыты железными шторами. Дом казался вымершим. Вальтер отыскал швейцара, и тот сообщил ему, что фройляйн Лауренс уже с неделю не является на работу. Насколько ему известно, она заболела еще до вступления войск.
— Ну-с, молодой человек, а что вы скажете о славном вступлении наших доблестных войск? Разве не удовольствие опять услышать настоящую военную музыку? Кайзер зря поторопился. Если бы…
Вальтер повернулся и ушел, не дослушав. Уже неделю больна? Разве они так давно не виделись?.. Ну да, со времени волнений в городе. Сначала — бои у ратуши. Потом вступление войск… Вальтер взглянул на часы. Еще можно забежать к ней. Он поедет по надземной дороге.
И Вальтер помчался к баумвалльской станции. Но оказалось, что на линии, проходящей над гаванью, движение закрыто; поезда на Бармбек и Эймсбюттель шли только от Ратхаусмаркта.
Значит — к Ратхаусмаркту…
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
Вот это новость! Кто же так молодцевато вышагивает по тротуару и трескучим, на далеком расстоянии слышным голосом выкрикивает название своей газеты на углу Ратхаусмаркта, у входа на станцию надземки, именно там, где особенно густ людской поток?
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
На газетчике кавалерийские штаны и высокие сапоги. Его мясистая физиономия прочерчена рубцами. Вокруг тонкогубого злого рта залегли глубокие складки. Ненависть и презрение светятся в холодных колючих глазах. Нарочито громко стучит он своими коваными сапогами; с презрительной ухмылкой оглядывает лица глазеющих на него прохожих. В его трескучем голосе — вызов.
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
Прохожие обступили его и с удивлением осматривали. У многих в глазах светилось торжество, иные смущенно косились на стоящих рядом. У ратуши, в оживленнейшем центре города, среди бела дня воскрес в лице отставного капитана пропагандист милитаризма. Ошибиться насчет этого голоса нельзя было.
— «Фр-ронт!» Ор-р-ган националистской Германии!
Что же, в сущности, было в этом «органе националистской Германии»? Насмешка и издевка над слабостью и отсутствием единства среди рабочих и социал-демократов. Об ударе кинжалом в спину фатерланда, о том, что Ноябрьская революция — преступление, говорилось в нем. Демократов эта газетенка называла демагогами, рабочих — чернью. Вот что можно было прочесть в этом листке, заплатив двадцать пфеннигов.
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
А в ратуше заседал бюргершафт. Председательствовал социал-демократ большинства. Социал-демократы большинства защищали мероприятия правительства. Независимые социалисты устраивали обструкции.
— «Фр-ронт»! Ор-р-ган националистской Германии!
У Вальтера сжалось сердце. То были не просто выкрики газетчика; то была фанфара: человек вчерашнего дня встал из гроба и требовал реванша…
III
Карлу Брентену пришлось принять решение, от которого он не прочь был бы уклониться. Но он понимал, что пришло время раскрыть карты, открыто заявить о своих убеждениях. В эти крайне тяжелые для него времена ресторан Дома профсоюзов, покупавший у него сигары, в какой-то мере помогал ему держаться на поверхности. Заведующий хозяйством Клингбейль был приятным, отнюдь не прижимистым клиентом; когда Карлу уж очень туго приходилось, Клингбейль платил ему авансом за тысячу сигар. В декабре прошлого года Шенгузен помог Брентену установить эту деловую связь и с тех пор неизменно оказывал ему покровительство.
И вдруг все кончилось.
Заведующий хозяйством принял Брентена чрезвычайно любезно. Они присели за столик и выпили по рюмке тминной и по кружке пива. Но затем Клингбейль заявил без обиняков, что «Кооперативное общество оптовых закупок» сделало ему необычайно выгодное предложение.
«Ага, — подумал Брентен, — он хочет, чтобы я снизил цены. Ну, это еще полбеды, цены таковы, что можно без особого ущерба пойти на некоторые уступки».
…Но суть не в этом, продолжал Клингбейль. Кооператоры обращают его внимание на то, что нынешний поставщик сигар для ресторана Дома профсоюзов — ярый большевик.
Тут уж Брентен понял, где собака зарыта.
Клингбейль заявил, что он охотно будет у него брать то же количество сигар, но только в том случае, если Брентен вернется в социал-демократическую партию. Тогда ему нечего бояться конкуренции оптовиков. Если же нет — ну, тогда…
Другими словами — торговать своими убеждениями, сказал Карл. Что общего между торговлей сигарами и междоусобной борьбой рабочих партий? И ведь в конечном-то счете он, Брентен, социалист.
Клингбейль снисходительно улыбнулся и спросил: