Шрифт:
— Хватит цитат, — сказал Т. — Лучше объясните, какое общее направление повествования. Куда оно должно развиваться?
— Направление такое, — ответил Ариэль, — граф Т. с боями и эксцессами ищет Оптину Пустынь, а в самом конце, когда находит, поднимается на пригорочек, крестится на далёкий крест и понимает, что был конкретно неправ перед церковным начальством. Затем беседа с отцом Варсонофием и катарсис, после которого он кается перед матерью-церковью. Эту линию мы решили оставить. В стране такая обстановка, что попам лишний раз отлизать не помешает. Маркетологи согласились, только сказали, что каяться Т. должен не за таинства и Троицу, а за то, что по дороге накуролесил — а то массовый читатель не поймёт. Вот тогда появляется реальный шанс отбить бабки, отдать кредит и даже выйти в небольшой плюс. Спустили новую концепцию исполнителям. Ну, мнения разные были. Митя с Гошей плевались, а вот Овнюку сразу понравилось. Он говорит, «Большую Гниду» за такое не дадут, да и хрен с ней — мы за первый месяц в пять раз больше отобьём. Начали мы работать, а дальше вы в курсе…
— Да уж, — сказал Т.
— В общем, до вчерашнего дня всё шло нормально. А вчера Сулейман этот, чтоб ему пусто было, открыл бизнес-план, вник ещё раз, и вдруг его осенило, что покаяние Т. перед матерью-церковью — это «product placement». Интегрированная в текст реклама христианства в многоконфессиональной культурной среде. Короче, поскрёб он щетину на подбородке и велел поднять вопрос об оплате с архимандритом Пантелеймоном. Который у этих, — император опять потрогал крестообразный орден, — за паблик рилейшнз отвечает. Чтоб проплатили возвращение блудного сына.
— И что дальше?
— А дальше ничего пока и не было. Мы как думали? Планировалось, что по прибытии в Оптину Пустынь вы падёте на колени перед старцем Варсонофием и покаетесь. А старец Варсонофий обратится к вам с отческим словом о душе, которое вернёт вас в лоно церкви. А теперь уже никто ничего не знает. Ждём-с.
— Кого?
— Емелю.
— А кто это?
— Не кто, а что. Типа как телеграмма. Заплатит Пантелеймон или нет.
— А если не заплатит?
— Сулейман решил их на понт взять. Сказал, что при отказе от оплаты наши специалисты по чёрному пиару нанесут их бренду колоссальный имиджевый и метафизический урон на самом фундаментальном уровне. Представляете, какие слова в Лондоне выучил?
— Странные пошли абреки, — сказал Т.
Император развёл руками.
— Византия, — сказал он таким тоном, будто это слово всё объясняло. — Тут вообще много удивительного. По теории, силовые чекисты сами должны вариант с церковным покаянием продавливать, который Армен Вагитович начал. Потому что они за косность, кумовство и мракобесие. А либеральные чекисты, наоборот, должны бабло отжимать с помощью кризисных менеджеров, потому что они за офшор, гешефт и мировое правительство. А на практике выходит с точностью до наоборот. Такая вот диалектика. Как это у Фауста в Мефистофеле — «я часть той силы, что вечно хочет бла, а совершает злаго…» Тьфу, язык заплетается. Ну вы поняли.
Император выговаривал слова всё медленнее, как бы засыпая, и к концу фразы его лицо совсем застыло, а потом перестали двигаться и руки — замерли посреди мелкого жеста.
— А кто этот колоссальный метафизический урон будет наносить? — спросил Т.
Император разлепил один глаз.
— Как кто. Гриша однозначно не пойдёт, на нём только мочилово. Митенька сами знаете. Пиворылов свои торч и бух уже выдал. Метафизика нашего на это тоже не подпишешь.
— Почему? Ведь урон метафизический.
— А он зассал. Говорит, у него по договору только закавыченный поток сознания и мистические отступления. Мы ведь не можем в закавыченном потоке сознания всё разрулить? Не можем. Так что отдуваться мне — и урон наносить, и имидж разрушать. Хорошего, конечно, мало.
Т. недоверчиво посмотрел на императора.
— И вы станете…
Император криво улыбнулся.
— Мы люди подневольные. Как скажут, так и сделаем, хотя тема трудная. Сулейман, правда, одного чечена обещал на помощь прислать. Если надо, говорит, у нас такие интеллектуалы найдутся, каких на Москве вообще не нюхали. Даже интересно.
— Какая-то у вас дикая книга получается, — сказал Т. — Начали за здравие, а кончили за упокой.
— Вот такая сейчас жизнь, — отозвался император. — И не я её придумал.
— Так что же теперь будет?
— Завтра и узнаем. Давайте так — когда Пантелеймон пришлёт емелю, я дам три колокольных удара. Дальше будем действовать по обстоятельствам — думаю, сами сообразите, что к чему.
Лицо Ариэля опять превратилось в курносую маску. Словно преодолевая сопротивление, его холодные выцветшие глаза в последний раз поглядели на Т.
— Пора расставаться, граф, — сказал бантик рта. — Нам обоим надо отдохнуть. Завтра трудный день. У вас ещё вопросы?
— Да, — сказал Т. — Ваш дедушка случайно не объяснял, зачем Богу нужен устроенный подобным образом мир? Со всеми этими могуществами, играющими друг с другом на полянах призрачных душ? Что, Бог наслаждается спектаклем? Читает книгу жизни?
— Бог не читает книгу жизни, — веско ответил император. — Он её сжигает, граф. А потом съедает пепел.
X
Рано с утра, когда Т. ещё спал, из Ясной Поляны пришла подвода с вещами и оружием.
Это было кстати — жандармский мундир успел покрыться таким количеством пыли и пятен, что цветом напоминал уже не лазурь, а скорее облачный день. В нескольких местах он был порван и в целом приобрёл очень сомнительный вид — обыватели провожали Т. взглядом, как бы размышляя, не означает ли столь бедственный вид жандармских полковников, что над Отечеством зажглась наконец заря долгожданной свободы.
Кроме того, у Т. вновь появилась лошадь — правда, гораздо хуже подаренной цыганским бароном.
Позавтракав, Т. велел седлать, а сам открыл баулы со снаряжением и разложил на столе присланное оружие и одежду. Не было сомнений, что Кнопф со своими людьми будет ждать на дороге — и подготовиться к встрече следовало самым серьёзным образом.
Раздевшись до пояса, Т. надел на своё мускулистое тело жилет со множеством карманов и кармашков. Жилет был тяжёлым: изнутри его покрывала кольчуга из переплетённых стальных лент, каучуковых нитей и китового уса, которая могла не только остановить лезвие, но и отбить косо ударившую пулю.