Шрифт:
Дозволено цензурою. Москва, 2 марта 1902 г.
Часть первая
Глава I
В царствовании Алексея Михайловича в 1676 году, в один осенний, ненастный вечер улицы Москвы были пусты; с одной стороны потому что люди того времени ложились спать рано, а вставали с рассветом; с другой стороны холодная, ненастная погода и грязь на улицах по колено не располагали к ночным прогулкам.
В исходе девятого часа вечера в одной из улиц, близких к Кремлю, показался высокий в черной одежде человек, довольно скоро шагавший, держась поближе к домам, в коих, сквозь щели ставней кое-где мелькали огоньки; рядом с ним бежал мальчик лет четырех, держась посинелою от холода ручонкою за его одежду. Несмотря на непроглядную темноту в позднем путешественник можно было узнать монаха.
Ночные путешественники приближались к Боровицким воротам, когда мальчик слезливым, дрожащим голосом сказал:
— Дядечка, я озяб.
— Согреешься, — глухо и угрюмо отвечал монах, продолжая свой путь настолько скорыми шагами, что мальчик едва мог следовать за ним бегом.
— Я устал, дядечка — проговорил снова мальчик задыхающимся голосом.
— Отдохнешь, — сурово отвечал монах.
— Я промок, дядечка.
— Высохнешь, Бог вымочил, а люди высушат, — с оттенком раздражительности в голосе проговорил монах.
Войдя в Боровицкие ворота, ночные путешественники остановились у одного дома, ворота коего были заперты. Заметив небольшое углубление в стене дома, монах поставил мальчика и, сунув ему за пазуху небольшой сверток бумаги сказал:
— Ты, Гриша, постой здесь и отдай этот сверток тому, кто сейчас сюда придет.
— А ты, дядечка, уйдешь? — робко спросил Гриша, готовый заплакать.
— Да, уйду а ты подожди здесь. Молись
Богу помни меня, мы с тобою еще увидимся. Господь да будем к тебе милосерд!
Сказав это, монах схватил обеими руками голову Гриши и с жаром поцеловал ее. Не привыкший к таким ласкам Гриша с изумлением и непонятною тоскою смотрел на монаха, схватил безотчетно его руку, поцеловал и горько заплакал, сам не зная почему. Монах скрылся в ночной темноте, а Гриша продолжал реветь, простирая свои окоченелые ручонки вслед монаху, не осмеливаясь последовать за ним. Видя бесполезность своих слез, он присел на корточки, прислонившись к стене и благодаря затишью от ветра и дождя, вскоре уснул.
Спустя полчаса к воротам подъехали два всадника, из коих один, видимо слуга, соскочил с лошадей и сталь стучать в ворота. На этот стук прежде всего отозвалась лаем цепная собака за воротами и вскоре подошел привратник и стал их отпирать. Ворота были отперты и подворотни сняты. Давая дорогу своему господину, слуга. сделал два шага в сторону и наступил на ногу спавшему Грише, который взвизгнул, не столько от боли, сколько от испуга. Слуга в свою очередь, в испуге отскочил.
— Что там у тебя, Фомка? — спросил господин, осадив свою лошадь, готовую войти в ворота.
— Бог весть что такое, то ли зверь, то ли человек или сам домовой, — отвечал Фомка, набожно крестясь.
— Мне почудился голос ребенка, — сказал господин и прибавил, слезая с коня — эй, Степка, свети сюда фонарем!
— Степка, крестясь и, дрожа всем телом, робко двигался вперед, а Гриша стад кричать, призывая, как бы на помощь, себе дядечку.
Господин, взяв из рук Степки фонарь, смело подошел к Грише и спросил:
— Что ты тут делаешь, мальчуган?
— Виновата, не буду, вопил Гриша.
— В чем виноват? Чего не будешь! — спросил господин, наклоняясь поближе к Грише.
— Не бей меня, дядечка! — лепетал Гриша, плаксивым голосом.
— Откуда ты и зачем здесь?
— Не знаю, дядечка.
— Не плачь мальчуган, — сказал господень и, обратись к Фомке, проговорил:
— Веди его, Фомка в горницу.
С этими словами господни, который быль ни кто иной, как князь Хованский, командир одного из Стрелецких полков, войдя во двор, повернул налево, взошел на крыльцо и, толкнув дверь, вошел сначала в сени, а потом в просторную комнату, освещенную двумя сальными свечами. Фомка следовал, за ним, ведя Гришу за руку, который шел без сопротивления.
При помощи Фомки, Хованский разделся и, накинув на себя тулуп, в виде халата, сел на скамью и, обратясь к Грише, который во время переодеванья Хованского, робко осматривал комнату, сказал ласковым тоном:
— Ну, теперь, мальчуган, подойди ко мне и говори смелее — кто ты будешь?
Гриша молчал и продолжал делать свой осмотр комнаты, но уже без признаков робости. Хованский, взяв мальчика за ручонку, привлек к себе и повторил свой вопрос.
— Не знаю, — отвечал Гриша.
— Как тебя зовут?
— Гришей.
— Кто твой отец?
— Что такое отец? — спросил в недоумении Гриша.
— Коли ты не знаешь, что такое отец, так мне трудно тебе растолковать. А мать у тебя есть? — продолжал Хованский.
— Что такое мать? — с возрастающим недоумением спросил Гриша.
— Ты не знаешь ни отца, ни матери, откуда же ты пришел?
— С улицы, — ответил Гриша.
— Кто тебя привел к этому дому?
— Дядечка.
— Зачем привел?
— Не знаю.
— Кто твой дядечка?
— Не знаю.
— Как его зовут?
— Дядечка.
— Ты его зовешь дядечка, а другие как его звали?
— Не знаю.
— Какой ты, Гриша, бестолковый.
В эту минуту Хованский заметил из-за пазухи мальчика торчащий сверток и спросил Гришу:
— Что это у тебя за бумага?
— Не знаю. Дядечка велел отдать ее тебе.
— Мне? так ты меня знаешь?..
— Нет, не знаю.
Хованский сурово взглянул на Гришу и взявши сверток, развернул его и стал читать с трудом разбирая намокшую бумагу, на которой расплылись чернила. Прочитав бумагу, он угрюмо взглянул на мальчугана, опустил левую свою руку со свертком, а правою облокотясь на стол, подпер голову ладонью и некоторое время размышляя молчал, а потом, говоря сам с собою произнес: