Чтение онлайн

И когда начали разваливать Союз, можно сказать, что никто за него и не вступился. Да, обидно конечно, что столько трудов зазря, но терпеть этот бардак, когда говорили одно, думали другое, а делали третье, было уже невыносимо. И капитализм конечно совсем не сахар, но то что происходит в России начала двадцать первого века, всяко честнее чем то что творилось в СССР с шестидесятых по девяностые годы двадцатого. А почему это вообще стало возможным? Да потому, что основа для вранья уже была заложена. Где-то умолчанием, где-то подтасовками…

Папироса в пальцах Булганина догорела до мундштука и обожгла ему пальцы, но Николай Александрович не заметил этого. У Берии побелел кончик носа, что свидетельствовало о чрезвычайной, практически запредельной ярости его обладателя. Орджоникидзе взирал на всех отрешенными пустыми глазами, и пытался закурить, чиркая спички о коробок другим концом.

И только Сам сидел молча и спокойно, попыхивая своей старенькой, щербатой и обугленной трубкой, и с пристальным, напряженным вниманием следил за реакцией остальных. Было что-то страшное, мистическое в его спокойствии, хотя, по чести сказать, ему было легче: он уже это слышал. И не один раз: прежде чем собрать ближний совет, он прокрутил запись целых четыре раза, пытаясь найти ошибки или нестыковки в логических построениях Стального Кира — своего любимца.

Отзвучали последние слова, зашелестела чистая пленка, но молчание в кабинете так никто и не нарушил. Повисла тяжелая пауза, и было в ней что-то нехорошее, что-то грозное…

— Вот так, товарищи, — произнес Сталин, чуть пристукнув трубкой о край пепельницы. — Вот, что наш, так сказать потомок, или как говорил поэт Хлебников, будетлянин, считает своим долгом сообщить нам о нас. И как мы должны на это прореагировать?

Ответом ему было все тоже глухое, напряжённое молчание. Берия мял в руках ни в чем неповинную коробку «Сальвы», и было слышно, как поскрипывает картон, и как папиросы ломаются внутри с сухим треском. Орджоникидзе шумно вздохнул. Булганину, казалось, очень мешают руки, и он даже не представляет: куда ему их деть? Положить на колени? Сунуть в карманы френча? Утвердить на столе?

— Вот ты мне скажи, Серго, — помолчав, снова начал Сталин. — Может, клевещет на нас товарищ Новиков? Только очень тебя прошу, Орджаник, — голос Вождя вдруг приобрел сладкие нотки, став от этого каким-то очень неприятным, — ты за весь Союз не говори. Говори за свой Наркомат, хорошо?

Орджоникидзе стиснул свои большие сильные руки так, что побелели костяшки:

— Нет, — выдавил он из себя. — Нет, Коба, он не клевещет. Ты и сам знаешь…

Иосиф Виссарионович кивнул и повернулся к Берии:

— Скажи, Лаврентий, а вот по делу о нашем «Глухом»… Что у нас там в газетах писали? Кто его убил?

Берия понурился и что-то буркнул. Сталин усмехнулся. Усмешка вышла похожей на тигриный оскал.

— Ты погромче скажи, чтобы все слышали.

— Троцкисты убили, — не поднимая головы, глухо произнес Берия. И вдруг вскинулся, — Но ты же сам, Коба…

Сталин улыбнулся еще лучезарнее, еще лучше показывая всем белизну зубных протезов. Которые очень походили на клыки хищника…

— Хочешь сказать, что товарищ Сталин сам знает? Что товарищ Сталин не возражал против такого освещения событий? — Он вдруг резко придвинулся к Берии, так что Лаврентий Павлович невольно отшатнулся, и прошипел, точно рассерженная змея — А ты, значит, ни при чем? Ты, значит, сопротивлялся изо всех сил, а злой и плохой товарищ Сталин, враг такой, тебя заставил?! Душил тебя своими кровавыми руками товарищ Сталин, душил и приговаривал: «Скажи, что троцкисты! Скажи, что троцкисты!» Так, по-твоему, было?!

Берия силился что-то сказать, но голос пропал, словно Сталин и впрямь его душил, и он смог только отрицательно помотать головой.

— Видишь, Лаврентий, как получается, — удовлетворенно произнес Вождь. — Правду говорит твой подчиненный. А что нам скажет Заместитель Председателя Совнаркома?

Николай Александрович встал, одернул френч. Убрал руки за спину:

— Все, что говорит товарищ Новиков, верно, товарищ Сталин, — медленно, с расстановкой проговорил Булганин. — На примере Госбанка скажу: все так. И… не так.

Сталин с интересом взглянул на своего молодого протеже. Николай Александрович совсем недавно совершил головокружительный взлет от председателя Московского Исполкома, до Председателя Совета Народных Комиссаров РСФСР и почти сразу же — до Заместителя Председателя СНК СССР, то есть до заместителя самого Вождя! [86] Сталин высоко ценил этого вдумчивого, грамотного, обладавшего чудовищной работоспособностью и уникальной въедливостью заместителя, прощая ему некоторую нерешительность. Пока прощая…

— Как интересно сказал товарищ Булганин, — Сталин встал и прошелся по кабинету, бесшумно ступая мягкими кавказскими сапогами по туркменскому ковру. — Оказывается, товарищ Новиков говорит так и не так. Так как же все-таки говорит товарищ Новиков, а? Расскажите нам, товарищ Булганин.

Николай Александрович нервно пошевелил руками, ощутимо напрягся:

— Товарищ комиссар государственной безопасности Новиков говорит правильные вещи. К сожалению… — Он кашлянул и снова нервно пошевелил руками, — Вот только говорит он их неправильно.

— И что же неправильного нашел товарищ Булганин в словах товарища Новикова? — небрежно спросил Сталин с отсутствующим видом, но в глазах его на мгновение вспыхнул огонек.

— Товарищ Новиков говорит об этом так, словно он обвиняет нас, — ответил Николай Александрович. — А обвинять проще простого. Вот предложить решение, подобное тем, которые он предлагает в ОсИнфБюро нашим конструкторам и ученым, Новиков не может. Не в состоянии…

— Он делает что может. — Сталин вздохнул. — И на что ему хватает его полномочий. Как будут говорить потомки играет в длинную. Но неужели мы ничего не можем сделать уже сейчас?

Николай Александрович заломил руки и от того сделался похож на трагика из старинного провинциального театра:

— Нет, товарищ Сталин! — И когда Вождь удивленно приподнял бровь, поправился, — Можем! Можем и должны.

— Вот именно! — Берия тоже несколько театрально взмахнул рукой и сокрушенно покачал головой. А через мгновение продолжил уже другим тоном, в котором явственно зазвучали злые нотки, — И потом откуда это барство, эта уверенность в собственной непогрешимости?! «Если вдруг надумаете взять помощницу для товарища Поскрёбышева, можно уже сейчас ставить», — в голосе Наркома Внудел явственно проступал сарказм, — или «никаких должностей связанных с властью судебной или исполнительной. Только народное хозяйство и только под усиленным контролем»! Откуда у товарища Новикова эта святость Папы Римского? Может, после своих заслуг на фронте, товарищ Новиков зазнался? Зазнался и зарвался?