Талтос
Шрифт:
«Мама, я уже иду».
«Потерпи, милая, надо еще взобраться на один лестничный пролет».
– Ты привезла Мону Мэйфейр к нам? Приведи ее ко мне.
– Нет, бабушка, не сейчас. – Мэри-Джейн вылетела из комнаты, пышной белой юбкой зацепившись за дверную ручку, и протянула руки к Моне.
– Прямо сейчас, милая, прямо сейчас заворачивай за угол.
Послышался шорох и стук, и, как только Мэри-Джейн провела Мону за угол и указала ей на начало следующей лестницы, та увидела крошечную старушку, выходящую из дальней комнаты. Седые волосы старушки были небрежно заплетены в длинные косицы, схваченные на концах резинками. Лицо ее было подобно скомканной одежде, маленькие черные, как угольки, глаза, словно обрамленные гофрированной бумагой, светились добродушным юмором.
– Нужно торопиться, – сказала Мона, двигаясь так быстро, как только могла, вдоль поручня. – Меня тошнит от этого перевернутого дома.
– Тебя тошнит из-за малыша!
– Ты иди вперед и поверни на тот свет, – закричала маленькая старушка, вцепляясь удивительно сильными сухими пальцами в руку Моны. – Почему, черт подери, ты мне не сказала, что этот ребенок сам в положении? Бог мой, да ведь это девочка Алисии, которая чуть не умерла, когда они отхватили ей шестой палец.
– Что? Вы хотите сказать – мой палец? – Мона обернулась, чтобы посмотреть в крохотное морщинистое лицо старухи, которая кивнула, твердо поджав маленькие губы.
– Разумеется, милая, и ты чуть не отправилась на Небеса, когда они положили тебя на операционный стол. Никто не рассказывал тебе о медсестре, которая сделала тебе укол дважды? О том, что твое сердце почти остановилось, о том, как Эвелин пришла и спасла тебя?
Влетел Бенджи, устремившись вверх по лестнице; его босые ноги вздымали пыль с голых досок.
– Нет, никто ничего не рассказывал мне! Боже, шестой палец!
– Как ты не понимаешь, ведь это может тебе помочь! – заявила Мэри-Джейн.
Теперь они устремились наверх. И это было как сотня ступенек к свету. А тоненький Бенджи уже зажег огни и теперь медленно, томно спускался вниз, хотя Мэри-Джейн уже покрикивала на него.
Бабушка остановилась на первой ступеньке. Ее белая ночная рубашка коснулась грязного пола. Черные глаза пристально всматривались в Мону.
«Это Мэйфейр, можете не сомневаться», – подумала Мона.
– Принеси одеяла, подушки и все такое, – сказала Мэри-Джейн. – Поторапливайся. Еще молока. Бенджи, принеси молоко.
– Ладно, только подождите минутку, – крикнула бабушка. – Эта девочка выглядит так, что у нее уже нет времени, чтобы провести ночь на чердаке. Ее следует срочно везти в больницу. Где грузовик? Ваш грузовик на причале?
– Не беспокойся об этом, она собирается рожать ребенка здесь, – сказала Мэри-Джейн.
– Мэри-Джейн! – вскричала бабушка. – Проклятье! Я не могу взобраться на эту лестницу из-за моего бедра!
– Тогда отправляйся прямо в кровать, бабушка. Заставь Бенджи поторопиться с этим барахлом. Бенджи, я не собираюсь платить тебе за такую работу!!!
Они продолжали взбираться по лестнице на чердак, и по мере подъема воздух становился все теплее.
Это было громадное пространство.
Несколько пересекающихся световых лучей она видела еще снизу. Теперь ей удалось разглядеть отопительные трубы и огромные шкафы, стоящие в каждой нише. В каждой, за исключением одной, в которой глубоко внутри была помещена кровать, а рядом с ней масляная лампа.
Кровать была гигантская, собранная из тех простых брусьев, какие часто используются в строительстве в сельской местности. Балдахина уже не было, и лишь многослойная сетчатая занавеска от москитов была протянута над самым верхом. Сетка перекрывала вход в нишу. Мэри-Джейн подняла ее – и Мона упала на самый мягкий в мире матрас.
Ох, только бы он был сухой! Он был сухой! Огромная перина, вздохнув, охватила ее. А масляная лампа, хотя и находилась в опасной близости к постели, превращала нишу в нечто вроде уютной маленькой палатки.
– Бенджи, тащи сюда ящик со льдом, и немедленно!
– Дорогая, я только что отнес его на нижнюю веранду, – ответил мальчик, вроде бы с луизианским акцентом франкоговорящих выходцев из Акадии. «Он говорит совсем не так, как старушка. Ее манера речи не отличается от нашей, – подумала Мона. – Ну разве что немного…»
– Знаешь что? Просто иди и принеси его, – велела Мэри-Джейн.
Сетка поймала весь золотой свет и превратила большую мягкую постель в великолепное уединенное убежище. Хорошо было бы здесь умереть – возможно, лучше, чем в водном потоке с цветами.
Боль вернулась снова, но на этот раз она была вполне переносимой. Что следует делать дальше? Мона читала об этом Следить за дыханием? Или что-то другое? Она не могла припомнить. Этот вопрос она не успела исследовать досконально. Боже, это уже почти началось.
Мона схватила Мэри-Джейн за руку. Мэри-Джейн лежала рядом, глядя на ее лицо, и вытирала ей лоб чем-то мягким и белым, мягче носового платка.
– Да, дорогая, я здесь. А это становится все больше и больше… Мона, это не просто… это…
– Это будет рождено, – прошептала Мона. – Это мое. Это будет рождено, но, если я умру, вы должны сделать кое-что для меня – ты и Морриган, вместе.
– Что?
– Украсить мою могилу цветами.
– Сделать что?
– Не кричи! Я говорю о том, что действительно важно.
– Мэри-Джейн!!! – закричала бабушка от основания лестницы. – Спустись немедленно и помоги Бенджи сейчас же поднять меня наверх, девочка!
– Постройте плот, полный цветов, – ты знаешь какой, – говорила Мона. – Глицинии, розы… Все, что цветет поблизости… болотные ирисы…