Таможня дает добро
Шрифт:
Дорогин увидел цветок с пятью лепестками, грустно улыбнулся, но обрывать его не стал. Ветка качнулась и мягко ушла за окно. Муму, словно птицу, отпустил ее на волю. Ветка исчезла в сумерках. Сергей закрыл окно, уселся на кровати. Пьянящий, райский запах все еще царил в маленькой комнатке, его можно было уничтожить лишь одним способом — выкурив сигарету.
Сергей вытащил пачку, из которой угощал двух словоохотливых местных мужиков, закурил, жадно затянулся и откинулся к стене, уперся в нее затылком. Его глаза были закрыты, губы подрагивали, на щеках ходили желваки, кулаки непроизвольно сжимались, причем так сильно, что даже коротко обрезанные ногти до боли впивались в кожу ладоней.
«Ну что делать? — спросил он сам себя, выпуская голубоватую струйку дыма. — К чужой смерти тебе не привыкать. Может, развернуться, сесть в машину и поехать назад? Я спокоен, спокоен, я абсолютно спокоен… Нет, ты не спокоен, ты нервничаешь, — сам на свои мысли отвечал Дорогин, — и нервничаешь очень сильно. Что-то держит тебя, словно когти впились в сердце, — и он вспомнил слова Григория Склярова, сказанные им в Москве, в холле студии Останкинской телестудии, что-то про таможенников, что-то про левые контрабандные грузы, которые за определенную мзду таможенники пропускают за границу. — Да, да, — продолжал вспоминать Дорогин, — он же приезжал не только за деньгами, он заходил еще в МВД, пытался найти правду. Наивный, наивный… Он всегда был наивным и простым. Но и я наивен. Оба мы хотели сделать как лучше. Ведь я же мог дать ему деньги сразу, в тот же день, но стал хитрить, думал, не возьмет, у меня лично не возьмет, а от людей — да. Почему тогда я этого не сделал?»
На этот вопрос у Дорогина четкого ответа не было.
«Наверное, Григорий деньги не взял бы. Получилось бы неудобно, словно я бахвалюсь перед ним богатством. А если бы взял, то наверняка почувствовал себя обязанным мне на всю жизнь… по гроб жизни. Да, да, по гроб, — поправил себя Дорогин. — Завтра девять дней, и я буду скотиной, если уеду сегодня. Я должен побывать на кладбище, и если уж ничем помочь не могу, то хоть в мыслях должен извиниться за то, что опоздал, за то, что смалодушничал, постеснялся собственного благородства, не пожелал казаться лучше, чем есть на самом деле. И вот теперь кусай ногти, нервничай», — Дорогин резко вскочил и заходил по маленькому гостиничному номеру.
А за стеной слышалась пьяная гулянка. Визжали, хохотали женщины, гремел мат, звенели стаканы.
«Весело людям. Правду говорят, кому горе, а кому радость. Так всегда, они ходят рядом друг с другом, как сестры–близнецы.»
Сергей опять открыл окно, раздавил окурок прямо в пальцах и зло швырнул его в сиреневые сумерки. Дым медленно вытягивало на улицу.
Ни беспокойный сон, ни встреченный на центральной площади Браслава рассвет не изменили состояние души Дорогина: что-то внутри у него замерзло и уже, казалось, никогда не оттает. Он смотрел на мир, словно сторонний наблюдатель, ничто не трогало его сердце.
Ему казалось, что в прозрачном рассвете, в свежем утреннем воздухе разлита тоска, причем такая, что ее не высказать и не определить словами. А потом понял, повсюду ему чудится запах дыма, запах сгоревшего дома. Может, и в самом деле в это раннее утро в Браславе пахло дымом. Может, кто-то топил печь, где-то жгли мусор, а может, это всего лишь казалось Дорогину.
Когда город понемногу ожил, Сергей вернулся к гостинице, забрался в машину и только сейчас вспомнил, что деньги, завернутые в пакет, так и переночевали в ящичке на приборной панели.
«Вот тебе и страшное место, — усмехнулся он, — первый этаж, а решеток на окнах нет, никто ничего не крадет.»
Машина, в которой лежит двадцать пять тысяч долларов, спокойно переночевала возле гостиницы, и никто на нее не позарился, хотя машина новая и в Москве такую раскорежили бы за полчаса. Все-таки провинциальная жизнь имеет свои прелести. И если ты никому не мешаешь, не лезешь В чужие дела, то и ты никому не нужен, можешь быть спокоен за свою жизнь, за свою собственность.
«Значит, все-таки Гриша Скляров кому-то сильно помешал.»
Из глубины памяти всплывали пейзажи Браслава, виденные им семь лет тому назад. Здесь мало что изменилось с тех самых времен, разве что открылось несколько новых кафе, появилось несколько пестрых киосков и два рекламных щита.
Как проехать на хутор, Дорогин вспомнить не мог. Первое время он еще пытался положиться на интуицию, но вскоре заплутал. И когда в третий раз увидел тот самый памятник жертвам войны, то все-таки решил спросить. Он увидел женщину, стоявшую на автобусной остановке, та по виду напоминала учительницу. Автобуса уже давно не было и, как понимал Дорогин, будет еще не скоро.
Он остановился прямо возле остановки и, открыв дверцу, даже не надеясь на то, что сразу же получит ответ, спросил:
— Вы не подскажете, как проехать к хутору, где живет Григорий Скляров, егерь?
Горло перехватило, когда он произнес слово «живет.»
«Надо было сказать"жил"», — подумал Дорогин, но так и не исправился.
Женщина немного испуганно посмотрела на незнакомого человека. Сергей улыбнулся ей немного грустной улыбкой, давая понять, что он в курсе того, что случилось с егерем.
— Подсказать-то я смогу, но, думаю, вы не разберетесь. Дорога довольно длинная, а указателей на ней никаких нет.
— Я когда-то раньше бывал здесь, кое-что помню.
— Вам на сам хутор или вас что-то рядом с ним интересует?
— Мне именно туда, к Грише Склярову… покойному, — добавил Дорогин.
— И мне в ту сторону. Если подвезете, я вам по пути все объясню.
— Что ж вы сразу не сказали?
Дорогин пригласил женщину сесть. Та торопливо забралась в машину и принялась набрасывать ремень безопасности.
— Что, ГАИ зверствует? — Дорогин тоже потянул ремень, которым практически никогда не пользовался.
— Бывает. Они у нас такие: если надо, то ни единого милиционера не увидишь, убивать будут, резать — никого. А как только ремень не пристегнешь, так сразу словно из-под земли появляются.
— И что, часто тут кого-нибудь режут, убивают? Женщина пожала плечами.
— Не знаю, что для вас часто, но иногда случается. Вот, когда хутор Склярова сгорел, буквально в тот же день и мой сосед пропал.