Тангейзер
Шрифт:
Одна остановилась перед ним, в руках поднос с тремя серебряными чашами, полными красного вина, улыбнулась чарующе.
– Господин…
Тангейзер не мог оторвать взгляда от ее груди, едва прикрытой почти прозрачной тканью, которую никак не назовешь платьем, потому что руки и одно плечо открыты полностью, а еще вместо подола ноги словно бы в мужских штанах, только собранных внизу и таких же кисейно-прозрачных, у сарацин это называется, как он слышал, шароварами…
Она улыбалась, видя, куда он смотрит, повторила:
– Господин?
Тангейзер не успел ответить, в зал быстрыми шагами вошел Манфред, он уже сбросил где-то камзол, оставшись в одной рубашке.
– Кто работает хорошо, – сказал он бодро, – тот работает быстро!
Тангейзер промямлил:
– А что здесь…
Манфред сказал так же уверенно:
– Я отдал там пару распоряжений, все сделают без нас. А ты начинай развлекаться, ты же поэт!
Тангейзер сказал нерешительно:
– Я все-таки германский поэт… Во мне такая глыба льда! Пока осмотрюсь…
Манфред повернул голову к девушке с подносом в руках.
– Слышала?.. Его надо будет сперва разогреть. Хотя бы вином для начала. А ты, милашка, если хорошо постараешься, получишь его позже.
Девушка пообещала весело:
– Я буду очень стараться!
Манфред обошел диван с той стороны и поманил Тангейзера к себе. Тот обогнул диваны, Манфред сразу же по-хозяйски расположился с двумя молодыми по-восточному яркими женщинами. Обе черноволосые, смуглые, одетые в тончайшую кисею, и обе льнут к нему, ласково проводят ладонями по телу, забираются в расстегнутый ворот рубашки, одна начала опускать ищущие пальцы ниже и ниже…
Манфред сказал нетерпеливо:
– Бери вино, согревайся! Можешь сразу согреваться… ха-ха!.. женщинами.
Тангейзер пробормотал:
– Но это точно не святотатство?.. Я, знаете ли, христианин и собираюсь им остаться.
Манфред хохотнул.
– Ну-ну, никто тебя и не уговаривает переходить в ислам. Я тоже почти праведный христианин. Это наш господин Фридрих говорит, что в мире есть только три великих обманщика: Моисей, Христос и Мухаммад, двое из которых умерли в почестях, а один на кресте…
Тангейзер ужаснулся:
– Он так и говорит? До меня доходили слухи, но я думал, что клевещут!
– И еще он говорит, – сказал Манфред лениво, – что не верит в непорочное зачатие Девы Марии. Тут его даже сарацины осуждают, в исламе непорочное зачатие никто не смеет подвергать сомнению… Да ты сядь, чего стоишь? Все еще не решаешься?.. Император может быть безбожником, но это нам не мешает быть христианами!
Тангейзер медленно и с опаской опустился на роскошный диван, тот с такой готовностью прогнулся, что Тангейзер в смятении приподнялся снова.
Манфред захохотал, и тогда он, стиснув челюсти, сел и принял вольную позу. Одна из танцующих девушек приблизилась, не переставая двигать животом и бедрами, зазывно улыбнулась и сделала еще шаг, вдвинувшись между его раздвинутыми коленями.
– Да возьми же ее, – сказал Манфред весело. – Ну? Это же Восток, дружище!.. Здесь нет христианского целомудрия.
Тангейзер чувствовал, что раз эти девушки здесь именно для наслаждений хозяина дворца и его гостей, то он волен протянуть руку и взять ее, но странная робость охватила, и он смотрел на нее с сильно бьющимся сердцем и застывшей улыбкой на губах.
– Знаете, – проговорил он скованно, – все-таки это таинство… Даже когда деревенскую девку сцапаешь, и ту тащишь в кусты или на сеновал подальше от людских глаз…
Манфред отмахнулся с великолепной небрежностью.
– Ты еще девственник, как вижу, в этих вопросах. Сарацины к этому относятся проще. Многое из того, что у нас объявлено грехом, у них просто радость жизни.
– Но радость…
– Телесной жизни, – уточнил Манфред с улыбкой. – Той самой, что у нас церковью отрицается полностью. Это противно природе человека, не находишь?
Танцовщица села рядом, правильно истолковав нерешительность молодого красивого франка.
– Еще не знаю, – пробормотал Тангейзер.
– Тогда просто слушай старшего, – сказал Манфред серьезно. – Я был еще строже, чем ты! Я же не поэт, которым больше разрешается… Но и то я видишь как с ними прост?..
Тангейзер сказал угрюмо:
– Я бы тоже, но что-то мешает… вот так сразу.
– Ты христианин, – сказал Манфред серьезно. – Очень даже стойкий. Я тоже христианин, но здесь я живу по их правилам. Это называется выказывать уважение чужой культуре.
Тангейзер робко улыбнулся.
– Ну, я думаю, таким образом выказывать уважение не так уж и тяжело…
– Сыграй что-нибудь, – попросил Манфред.
– Здесь?
Манфред усмехнулся.
– А ты играешь только перед императорами?
Тангейзер смутился, пролепетал, чувствуя себя совершенно оскандалившимся:
– Я просто совершенно сбит с толку…
– Но ты же хотел, как мне сказали, попасться на глаза императору?
– Очень!
– Ты уже в его дворце, – обнадежил Манфред. – Это немало. Хотя тебя пригласил не он, а я, но ты здесь, куда приглашают немногих! Пой, а если у императора будет время, он изволит послушать и тебя…
Тангейзер вздрагивающими пальцами перекинул лютню со спины вперед, быстро подправил струны. Манфред наблюдал с подбадривающей улыбкой.
– Ну-ну, не трусь.
– Песнь о любви рыцаря, – сказал Тангейзер неуверенным голосом, – к прекрасной даме…
Он тронул струны и запел, сперва тихо, но устыдился своего робкого голоса, взял себя в руки, а Манфред наблюдал с интересом, время от времени наклонял голову, дескать, давай не трусь, император тоже наш, германец, не сарацин, такие песни понимает и принимает…