Чтение онлайн

Когда же я уставал, придуманный мир услужливо распахивался передо мной. Я уже не вспоминал, с чего он начался. Реальность постепенно заменялась воображаемым, и воображаемое жило словно само по себе. Я вершил события этого мира, я мог заставить страдать любого его обитателя, но никогда не пользовался своим правом, ибо изначально был добр, великодушен и справедлив — и поэтому любим всеми. Доброта не распространялась только на Стрепетова.

Витька, теперь уже Виктор Михайлович, в настоящей жизни шел в гору; я слышал, он защитил кандидатскую. Они с Ирой уехали из нашего города лет десять назад. Одно время сведения о них доходили до меня через общих знакомых, потом их следа затерялись.

Я не стал в моем мире лишать Стрепетова званий и должностей, я разрешил ему достичь всего, чего он мог пожелать. Но я отнял у него обаяние, сделал всех, абсолютно всех, равнодушными к нему. Он имел все, но никому не был нужен. Я вспоминал о нем, когда у меня случались неприятности и во мне разбухало желание защитить свое «я». Тогда по моей воле он попадал в самые унизительные положения, пока наконец я не чувствовал себя удовлетворенным. В последние месяцы я все чаше прибегал к «помощи» Стрепетова...

Уже год, как я замыслил повесть о Фаусте — моем Фаусте. «Faustus» в переводе с латыни — «счастливый». А что есть в конце концов жажда познания? Это стремление быть счастливым. Так пусть мой Фауст получит счастье, от Бога ли, от дьявола — все равно. Ведь обретение счастья — это всегда победа над злом. Я несколько раз принимался писать, бросал, возвращался к началу, менял сюжетные ходы, но что-то не ладилось, не сходилось, слова, оказываясь на бумаге, теряли смысл, который я в них вкладывал, и повествование рассыпалось.

Стояла поздняя осень. За месяц я не продвинулся ни на строчку. Давила усталость. Когда стало совсем невмоготу, я взял накопившиеся отгулы и, отключив телефон, заперся дома.

Я не пробовал бороться со своим настроением, знал — бесполезно. Такое уже бывало. Оно некоторое время владело мною, потом отступало само. Но так тяжело, как сейчас, было впервые. Я метался по комнате, как волк за флажками. Напряжение не находило выхода. Если бы не придуманный мир, я бы, наверное, не выдержал. Спрятавшись в него, я снова ощутил спокойствие и уверенность. Я надеялся там отдышаться; так зверь уползает в логово, чтобы зализать раны и набраться сил.

Ира встретила меня все такой же, какой я видел ее в последний раз, пятнадцать лет назад.

— Я устал, — сказал я ей. — Давай поедем к морю.

— Давай! — радостно согласилась она. Она всегда со мной соглашалась.

Мы сняли маленькую комнатку с окном почти во всю стену. По вечерам она наполнялась красным закатным светом.

Вставал я рано, садился за стол и писал. Просыпалась Ира, но лежала молча, боясь помешать мне. Потом я шел к морю и покупал рыбу, которую прямо с лодки продавал вечно небритым рыбак Нико. Он вспарывал рыбе брюхо длинным ножом, неуловимыми движениями чистил ее и, щербато смеясь, протягивал уже выпотрошенной. Ира жарила рыбу на многоголосой кухне во дворе под навесом. После завтрака мы купались, потом я писал. По вечерам мы гуляли по берегу, смотрели на закат в надежде увидеть зеленый луч и говорили друг о друге — беззаботно и весело.

Но однажды... Мне не спалось. Тихо, чтобы не разбудить Иру, я вышел покурить. За изгородью, на берегу, кто-то разводил костер. Я пошел посмотреть.

— Почему не спишь, писатель? — раздался голос Нико, едва я ступил на песок.

Я молча подошел к костру.

— Зря не спишь, — сказал Нико. Мне показалось, он ухмыльнулся. В свете разгорающегося костра рыбак выглядел необычно: по лицу его пролегли глубокие тени.

За спиной Нико я увидел толстые пачки бумаги и спросил:

— Что это? — но мог бы и не спрашивать — сверху была крупно написана моя фамилия.

Нико расхохотался и бросил пачку в костер.

— А говорили, рукописи не горят. Твои — горят. Тебе никогда не написать книгу о счастье. Ты слаб, ты боишься себя. Где женщины, которых ты любил? Их нет. Где твои друзья?..

Я слушал, будто речь шла не обо мне. Слова застревали в горле.

— Но я могу сделать тебя счастливым, — сказал Нико и протянул мне лист бумаги с обожженными краями.

Я стал читать:

— Я, Иоганн Георг Фауст, собственноручно и открыто заверяю силу этого письма. Для точного свидетельства и большей силы написал я его своей рукой. После того как я положил себе исследовать первопричины счастья и самому счастливым стать, у людей подобному я не мог научиться и посему предался духу, посланному мне, и избрал его, чтобы он меня к этому делу приготовил. За это я обещаю ему, что он волен будет, когда захочет, управлять мною и распоряжаться всем моим добром — душа ли это, тело, плоть или кровь. Подписываюсь в этом и собственной кровью разум, чувства и мысли свои сюда присоединяю...

Это был кусок моей повести, где я почти дословно использовал «Народную книгу» о докторе Фаусте.

Нико бросил в костер оставшуюся бумагу. Пламя взвилось вверх, оставляя на черной поверхности ночи светлые царапины искр. Дым закрутился спиралью, сгустился, и в воздухе над костром возник тигель.

— Отвори себе жилу на левой руке, — приказал Нико, протягивая мне нож. Я повиновался. Кровь закапала в тигель, закипела. Нож превратился в измятое гусиное перо.

— Теперь подписывай, Фауст! — захохотал Нико.

— Нет! Не-е-е-ет! — раздался вдруг жуткий, ни с чем не сравнимый крик, похожий на неестественно громкий хрип.

«Ира, это Ира», — подумал я безучастно. В голове моей бухали тяжелые колокола.

— Подписывай, Фауст! — повторил рыбак. — Я сделаю тебя счастливым!

Бородка клинышком, появившаяся у него, мелко тряслась в такт смеху.

Я обмакнул перо в кипящую кровь и снова услышал крик. Непонятно как, Ира оказалась между нами. Раскинув руки, она загородила меня; так птица защищает гнездо. Рыбак попятился, глядя Ире в глаза, на ощупь нашел ногой в воде лунную дорожку и исчез.

Я выронил лист с договором...

— Очнись, милый, что с тобой? — издалека, сквозь стон колоколов, донесся до меня голос Иры. — Очнись, милый...

— Что с вами? Вы так кричали...

Я открыл глаза и увидел над собой Марину.

— Дверь была незаперта, — пояснила она.

Я сидел в кресле. На столе валялись скомканные листы бумаги. «Я спал, все снилось», — подумал я, но облегчения не испытал. Марина продолжала стоять посреди комнаты. Мне стало неловко. Я хорошо помнил, что запирал дверь.