Чтение онлайн

Господи, как бессонные ночи похожи одна на другую! Вишну-Кришну-Христос-Иегова! Усмехнулся: уходит прана из меня, уходит — за боженькой не спрятаться. Рак! Мерзкое слово!

Он нарушил табу, лежащее на имени боли, и сразу опомнился, но — поздно. Страх высыпал на ладонях мелкими капельками пота. Он вытер руки о простыню, замер, как в ожидании неминуемой кары, — перестал существовать, воплотившись в ожидание.

И боль отозвалась, возникла ноющей точкой. Ожидание не помогло, Юрий Сергеевич все равно не сумел подготовиться. Боль застала его врасплох, и он не успел ничего подумать, не успел вздохнуть, прежде чем стремительные качели боли понесли его вниз. Он подтянул колени к подбородку, группируясь в падении, и толкнул Наташу — он совсем забыл про нее. Наташа тревожно приподняла голову: «Что?! Что, Юра??» Он сделал вид, что спит. От ноющей точки пошли круги — завертелось щупальце-циркуль со скальпелем вместо грифеля. Он сжал зубы, закаменел весь. Терпел в надежде, что Наташа опять заснет. Но открыл глаза и увидел: она, все так же приподнявшись над подушкой, смотрит на него...

Он настоял обойтись без «скорой», наглотался таблеток. К середине ночи боль отпустила, он заснул и проснулся, когда уже посветлело. Взглянул на паутину тополиных ветвей за окном. Слабость была такая, что не поднять руки. Он нащупал место, где затаилась медуза, она тут же ответила, зашевелилась под пальцами.

Все-таки он заставил себя встать, умылся по многолетней привычке холодной водой. Уперся руками в овальное Наташино зеркало, постоял, изучая белый налет на языке. Потом смотрел, как испаряются на зеркале отпечатки пальцев. Уходит прана, уходит... Услышал шорох за дверью ванной, понял: это Наташа, обеспокоенная его долгим отсутствием. Показалось, что слышит ее дыхание. Резко отодвинул задвижку, ударил ее дверью. Вышло непроизвольно, но сожаления не испытал.

— Готовь завтрак, — сказал Наташе. — Я за молоком.

Наташа хотела возразить, но натолкнулась на его глаза и сказала только:

— Сметаны купи.

— Развесной или в банках?

— В банках. Она без очереди.

Осторожно, не делая лишних движений, он оделся, с улыбкой махнул рукой Наташе: дескать, пошел. Магазин был внизу, в его же доме. Спускался по лестнице размеренно, не спеша. Приостановился, посмотрел в запыленное подъездное окошко на бетонные скелеты цехов, строительство которых министерским генералом курирует сын. Вышел на улицу, вздохнул полной грудью. Отлично придумали йоги: человек — часть Великого Духа, человек — часть Великого Разума, человек — часть Великой Человечности. Раствориться в Космосе, чтобы самому стать Космосом. Человек — растворимый кофе. Человеки в зернах. Человеки в порошках. Лечиться тебе надо, Юрий Сергеевич! Искривил рот подобием улыбки: поздно лечиться...

Вот! Вот что он обязательно должен успеть: прописать у себя Наташу. Это же первое должно было прийти ему в голову, почему он спохватился только сейчас? Решено: он вернется домой и поведет ее в загс. Как иначе пропишешь?

Бидоны с развесной сметаной как раз сгружали с машины. Он занял очередь (знал: Наташа предпочитает развесную), прикинул, что есть минут десять, и пошел по улице. Он чувствовал себя вполне сносно, нормально чувствовал. Тяжесть ощущалась возле солнечного сплетения, но это не мешало. Он прошагал квартал, из-за домов выползла привокзальная площадь. Черт с ней, с очередью! Главное, боль утихла. Он решил дойти до вокзала: на платформе в киоске иногда бывали московские сигареты, наверное, киоскерша имела в горторге блат.

Юрий Сергеевич купил пачку «Явы». Нс торопясь, закурил, вдохнул вместе с дымом резкий запах креозота. Две женщины в желтых куртках ковыряли лопатами кучу гравия. Металлический голос звал в контору по громкой связи какую-то Надю. Степенно каркали вороны на столбе. Пыхтел паровоз. Господи, как хочется жить! Как жить хочется! Господи, Боже ты мой, если ты есть! Сделай так, чтобы я не умер! Что тебе стоит, Господи?! Я никому не делал зла. Я старался жить с пользой. Я не ловчил, не подставлял других. Я не был трусом. Я не боялся смерти. Дай дожить до срока. Дай дожить, не опускаясь до страха перед ней. Не унижай меня, Господи! А после — как оборви! После — оборви и забудь! Ну сделай же что-нибудь, Господи!

...Старая неопрятная птица неловко, чуть ли не на брюхо, шлепнулась рядом с Юрием Сергеевичем, оценила его мудрым глазом и презрительно клюнула кусок черного снега. Он шевельнул ногой. Птица провела крылом по его ботинку, грузно взлетела на край переполненной урны. Ботинки, когда примерял осенью, жали. Разносишь, сказала Наташа. Хорошие ботинки, австрийские — подарок сына. Надо носки потоньше, чтобы не терли.

Удивительно: он забыл про боль. И слабость исчезла. Только во рту ощущался солоноватый привкус, будто кровоточит десна. Он сплюнул на рельсы. Вспомнил, как год назад в это же время — зима морозила покрепче нынешнего — ездили с Наташей кататься на лыжах. Как по заказу, подгадав к воспоминанию, вскрикнула электричка и, прогнав перед собой волну воздуха, остановилась у платформы.

Юрий Сергеевич выслушал объявление машиниста и, когда двери уже начали закрываться, с необъяснимой для его положения живостью рванулся вперед и успел — только край пальто оказался зажат. Куда? Зачем? Он не знал, но, когда угар поступка прошел, не почувствовал сожаления. Он был чрезвычайно доволен собой. Он — ехал! Захотел и поехал! Боль, возникшая в миг, когда за спиной захлопнулись двери, не помешала его торжеству.

Он думал доехать до Сизых Холмов, где катались с Наташей, и пересесть там на встречную, но вот и Сизые Холмы остались позади, а он все сидел, пригревшись, у окна. Так и ехал от станции к станции, мимо платформ, покрытых снежной сукровицей. Бормотал что-то в полузабытьи, будто ласкал языком сладкие виноградины.

Из дремы его вытащила боль — опять в брюхе расправились безжалостные щупальца. Электричка остановилась. Внизу, под окном, у опоры платформы, с банкой, наполненной темным и маслянистым, широко улыбался сморщенным личиком маленький человек в грязной ушанке. Юрию Сергеевичу показалось, что улыбка адресована ему, и он кивнул в ответ. Человек отвернулся, плеснул из банки в основание опоры и бросил туда горящую спичку. Взметнулось пламя, из него — ах, там нора, догадался Юрий Сергеевич, — выскочили две крысы. Одна, визжа, закаталась между шпалами, и человек добил ее ударом сапога. Другая проскочила под платформой, выбежала с противоположной ее стороны и понеслась, одержимая жаждой жизни, по нетронутому снегу. Страшное, странное, неземное зрелище, которое выдержит не всякая человеческая душа. Крыса прыгала, и сила прыжков оказывалась такова, что своим малым весом она пробивала корку слежавшегося снега, проваливалась, но вновь выпрыгивала из снежного небытия, исчезала и появлялась опять.

Картинка сдвинулась. Юрии Сергеевич вжался лицом в стекло. Платформа, человек с банкой, раздавленная крыса на шпалах и другая крыса, живая, взлетающая над снежной гладью, — все отошло от него. Он откинулся на скамью. Спустя мгновение боль скрючила его. Он прилег на жесткое дерево, поджал колени к подбородку — точно, как накануне ночью.

Боль пронзила его насквозь, появилась всюду. Как бы желая оттолкнуть ее, он вытянулся струной — выбросил ноги в проход, но сразу вернулся в прежнее положение. Между двумя этими мгновенными движениями в видеоряд его памяти впечатались затылки сидящих спиной к нему людей. Он не выдержал и громко застонал, привлекая к себе внимание.

Он закрыл глаза и открыл их уже после укола в медпункте какого-то вокзала. Нет, он был в сознании и даже отвечал на вопросы, и шапку придерживал, которую кто-то, добрый, положил ему на грудь. Он был в сознании, но ничего не воспринимал, кроме боли. Его повезли на «скорой» в больницу и там сделали еще укол. Боль притупилась, присмирела — как будто устала. Юрий Сергеевич отключился, но не заснул, как могло показаться, — он просто стал думать о своем.

Медленно его мысль заскользила к Наташе. Он вспомнил, как стояли вчера на балконе, смотрели на звездное небо, и следом за этим — почему-то крысу, несущуюся в снежной пыли. Вяло удивился, что не испытывает отвращения к этакой гадости. Ну да: и он, и крыса суть песчинки мироздания. И те люди, что ждут у Плутона, — тоже. Это даже хорошо, что у них ангельские крылья. Они могут помочь, наверняка могут... И они не ждут, пока их позовут, они уже летят, летят к нему, опаляя космос малиновым факелом двигателя своего немыслимого корабля. И радостно знать, что они, такие удивительные, несутся к нему на помощь... Но факел вдруг вспыхнул особенно ярко и обратился засевшей в брюхе громадной красно-серой медузой с длинными щупальцами, которые лучами разошлись под кожей от операционного шва.