Чтение онлайн

Однако не успели передохнуть, как появились на лестнице новые тати — сводный полк самых отъявленных злодеев. Кривлялось Идолище Поганое. Шел-посвистывал сбросивший маскировку Соловей-разбойник. Бирманский демон Белый Ужас курил марихуановую козью ножку. На бреющем летел злой колдун Черномор. Громыхал в золотом танке Адольф Виссарионович. Ехали верхом на косоруких дэвах кикиморы. Минотавр объявился во главе взвода греко-римских друзей Кощея; замыкающим полз, плюясь ядом, отвратительный Пифон. Ощущался бесплотный, но забористый Болотный Дух — воспользовался, хитроумный, суматохой и переметнулся обратно.

Нестройной толпой, толкаясь, шли всевозможные отравители, губители, прихлебатели, душители, людоеды, химеры и чуды-юды. Среди последних был знакомец Купоросова. Новые головы у него отросли лучше прежних, но удар сержантским патентом не прошел даром. Чудо-юдо бежало за танком, хватало за гусеницы и гнусавило: «Дай прокатиться, дай прокатиться!..» Адольф Виссарионович на это отечески улыбался и, наклонясь из башни, гладил его поровну по всем головам.

— Сдается мне, больше резервов у него не осталось, — сказал Купоросов, оглядывая с холма наступающих. — Не пора ли и нам?

— Пора, пора! — подхватил Еруслан Лазаревич.

— Погодите! — осадил их Затворов. — Надо действовать наверняка. Пускай личную охрану в дело пустит. Помню, в сорок третьем: лежим в снегу по уши, а он прет. Дальше лежим, метель свищет похуже Соловья-вашего-разбойника, а он прет! Опять лежим, посинели от холода, а он самыми остаточными резервами, ну прямо с донышка наскреб, прет, хоть тресни, прет! Но дождались все-таки. Вот так-то!

— Дождались, а после чего было? — поинтересовался Еруслан Лазаревич, заместитель Купоросова по секретному оружию.

— То и было! Пропер мимо нас и дальше попер! — Затворов спрятал затуманившийся воспоминаниями взор под козырек милицейской фуражки.

— У меня тоже случай был! — оживился Еруслан Лазаревич. — Стою в дозоре, смотрю: печенеги едут, двое. Проехали, а я еще стою — и еще двое проехали. Потом еще двое, и еще, и потом снова еще двое, и потом...

— Еруслан Лазаревич, вы боекомплект проверили? — спросил Купоросов. — И вообще, объявляю готовность номер один!

— Есть готовность номер один! — клацнул забралом Еруслан. — Секретное оружие наготове, кости припасены. — Он потряс мешочком, висящим на поясе. — Троллий, родной, ты готов?

— Всегда готов! — Троллий поднял над головой волшебную палочку.

— Тогда, братцы, давайте попрощаемся. Может, потом и времени не будет, — сказал Купоросов. — Простим друг другу, если что не так.

— Брось, Коля, панихиду раньше времени служить. Мы в сорок третьем... — начал Затворов, но под взглядом Купоросова стушевался. — Не прав я был, когда ты Сидорову перила срезал. Сволочь он, не то еще заслужил...

— И ты, участковый, не держи на меня зла. Дразнил я тебя, грубил, отчетность портил. Экскьюз ми, так сказать...

Затворов махнул рукой: дескать, пустое — и вдруг уткнулся лбом в плечо Купоросову. Фуражка с красным околышем слетела с его головы и покатилась с холма в кровавую круговерть...

Собаки Сидорова все-таки покусали. Здоровенный пес повис на сапоге и отцепился не сразу. Прыжок из-за этого получился усеченным, не семимильным. Сидоров рухнул среди пней, торчащих из асфальта ровными солдатскими рядами.

Гребень, который он бросил на дорогу два месяца назад, оказался не только одноразового, но и замедленного действия: лес вырос, когда Сидоров в поисках Европы приближался к Индостану. Взметнувшиеся к небесам сосны тотчас включили в план лесозаготовок и в неделю извели.

Но Сидоров про гребень не вспомнил. Не до того было. Нога, мало что укушенная, при аварийной посадке подвернулась и распухала на глазах. Он горевал над ней, пока не замерз. Тогда тяжело поднялся и неверной походкой заковылял в Поганьково.

Невозможно описать чувства, охватившие его, когда он взошел на горушку и внизу открылось... Нет, не Поганьково! Далеко пробежал красный петух от дачи Сидорова — исчезло Поганьково, превратилось в пепел. Над тихой речкой сеял мелкий, тут же тающий снежок, деревья стояли над усопшим дачным поселком, будто часовые в скорбном карауле. Было безлюдно, и это было хорошо: сердце оборвалось бы у того, кто увидел, как, сгорбившись, хромает Сидоров к родному пепелищу.

Забор из кладбищенских плит высился неколебимо. Но за ним... Несвежие головешки перемежались пятнами бурого снега, в развалинах печи на ржавой заслонке покоилась дохлая кошка. Нуль-транспортировочная бочка с опаленными боками лежала на боку. Сидоров направился к ней, но по пути споткнулся и выворотил носком матросского ботинка округлую палку. Дудка-самогудка! Он протер ее о бушлат, дунул — звук вырвался хриплый, простуженный — и сам сделал несколько па. Охнул, неудачно поставив больную ногу, отшвырнул самогудку и, опустившись на карачки, заглянул в бочку. Там было грязно и непонятно. Почему-то вспомнилась Нюра в немыслимой свадебной фате, потом маменька и крепкие кулаки отчима и — совсем уж неясно почему — медаль Жорки Вольтерянца.

Жизнь показалась Сидорову беспросветной. Он посмотрел в белесое небо, всхлипнул и ринулся в бочку, как в омут.

— Прощай, маменька! — только и вырвался наружу его крик.

Он ударился о край дупла, вывалился под дерево и пошел, волоча ногу, куда глаза глядят. Долго ли, коротко ли шел — наконец оказался на открытом месте. Только остановился передохнуть, как наверху что-то застрекотало. «Милицейский вертолет! Ищут!» — подумал он и зарылся в траву.

Стрекот доносился откуда-то сбоку. Сидоров скосил глаза и увидел лошадь с перепончатыми стрекозиными крыльями, вьющуюся вокруг невысокой дикой яблони. Она долго примеривалась, осторожно брала полюбившееся яблочко широкими губами и аппетитно хрупала.

— Эй, эй! — окликнул он лошадь.

Ему повезло: это был Пегас-жеребенок, неопытный, но самоуверенный. Думая, что его зовут поиграть, он взбрыкнул в воздухе и, крутя хвостом, устремился к Сидорову.

Сидоров продолжал лежать в траве. Пегасенок наклонил над ним голову, прядая ушами и принюхиваясь, и тут тезка Македонского превзошел сам себя: презрел боль в ноге, спружинился и в один мах уселся между крыльев доверчивого животного. Удивленный Пегас взмыл в небо, и только тогда Сидоров обнаружил, что сидит задом наперед, но сразу забыл об этом, так как ощутил прилив поэтического восторга.